Драх

«Драх» –  нечто большее, чем роман мундира и винтовки, разворачивающийся на фоне истории Силезии. Читатель проходит через триста с лишним страниц войны, секса и безумия, но в конце концов остается с образом Силезии как места, где один язык цепляется за другой и где сходятся, связываясь в крепкий узел, нити многих личных историй. Потому что главный герой книги Твардоха – Силезия в двадцатом веке. Действие разыгрывается на небольшом пространстве – эдаком полигоне, вершины которого обозначены верхнесилезскими топонимами.

Не менее, чем историческая и географическая Силезия, важна в романе сама, что называется, мать сыра силезская земля. В первой же сцене автор ставит нас в лужу посреди двора, а голос, повествующий о происходящем, идет не сверху, с неба, а снизу, из почвы. Это говорит сама земля, а вернее – ее дух, Драх – рассказчик, отслеживающий через весь двадцатый век историю двух силезских семей – Магноров и Гемандеров.  И этот хтонический взгляд напускает в чуть ли не приключенческую книгу Твардоха тьму и таинственность, которые, впрочем, подобают такого рода книгам. Глава за главой мы забираемся всё глубже и глубже в недра, и уже оттуда присматриваемся к миру. Мы смотрим на тех, кто ходит по земле и кто в ней копается, мы чувствуем тех, кто ее бурит, чтобы достать уголь, и тех, кто роет в ней окопы.

С этой перспективы история Силезии больше не проблема перемещения границ на карте или трескучей публицистики, она разыгрывается на уровне первобытных страстей, в потемках: Юзефом, Валеской, Никодемом и Каролиной движут ненависть и вожделение, причем зачастую и то, и другое движут ими одновременно. В «Драхе» видно писательское мастерство, которое Твардох отточил на предыдущих работах. Портреты и события он набрасывает быстрой и такой уверенной линией, что даже иностранным языкам он позволяет оставаться на страницах романа без сносок и перевода. Он стремится к сути. Он не испытывает необходимости оснащать роман множеством деталей, давать объяснения по отсутствующим годам, а сосредоточивает судьбы очередных поколений Магноров и Гемандеров в заполненные насилием или пафосом моменты их жизни (измена, свадьба, война), делая из них моментальные срезы, своеобразные фотоснимки, становящиеся аббревиатурой многих лет жизни.

Эта естественная история региона на стыке польской и немецкой культур разворачивается в противостоянии наивности и жестокости. С одной стороны, в ней есть что-то от мальчишеских грёз о войне и любовном приключении: роман заполнен их блестящими реквизитами (машинами, танками, оружием, воспроизведенным во всех деталях) и женскими телами, которые заставляют мужчин-героев испытывать любовную дрожь и животный страх. С другой стороны, этот сон быстро перерастает в кошмар и мучит следующие поколения. Из оружия беспрестанно стреляют, до тех пор, пока пуля не находит жертву. Из страсти рождается насилие. Под ночное биение пульса Юзефа и малолетки Каролины, под рокот моторов и клацание затворов, под эхо винтовочных выстрелов перед глазами читателя страница за страницей проходит вся Силезия. Книга затягивает.

- Томаш Сурдыковский

ФРАГМЕНТ

1870, 1914, 1915-1918, 1921, 1939, 1945, 1979, 2013, 2014

Девушка ускользает от Никодема. Она как зверек, как самочка человечьей породы, –  думает Никодем, и кажется ему, что это прекрасная метафора, а я знаю, что это никакая не метафора, потому что и она и Никодем – как зверьки, как камни, как трава, как вода.

Девушка прекрасна и неуклюжа. У нее худое тело, которого она не умеет носить, маленькие грудки, какие мог бы нарисовать Кранах, если бы она позировала Кранаху, а не современным ей фотографам, у нее длинные конечности, будто ее нарисовал Эль- Греко, если бы она позировала ему, а не современным ей фотографам, но у Никодема эти ее длинные белые худые руки и ноги гораздо больше ассоциируются с конечностями жеребенка, чем с белым телом Христа из Воскресения. Когда она садится, то скрещивает руки и ноги. Ходит ссутулившись, не знает, куда деть руки. Она не вихляет бедрами, не вышагивает манерно по одной линии, не принимает зазывных поз. Никодем влюблен в эти длинные ноги и руки, и в ссутуленные плечи, в длинные пальцы, он влюбился в ее неуклюжесть так быстро, что потерял контроль над временем, свою мужскую силу и стал внутренне дряблым.

Дикий жеребец на антидепрессантах, думает внутренне дряблый Никодем Гемандер. Никодем Гемандер – правнук Йозефа Магнора, впрочем, это неважно.

Они сидят у гостиничного бассейна – Никодем и девушка. Вокруг бассейна растут пальмы. Никодем сидит на лежаке, неподалеку, свесив ноги в воду, девушка. Ее прекрасное стройное тело едва прикрыто дорогим бикини. Маленькая грудь. Мокрые волосы. Только что плавала. Долговязая, она нравится Никодему в этом бикини. Никодему кажется, что все мужчины ему завидуют.

Никодем заказывает бутылку вина. На iPad’е он чертит концептуальный набросок низкого дома в стиле неомодерн, который через два года вырастет из ничего на склоне одной из гор в Силезских Бескидах. Дом встанет почти в шесть миллионов злотых, хотя должен был стоить четыре с половиной. Никодем получит за проект двести тысяч злотых и обложку журнала «Архитектура». А сейчас он увековечивает на рисунках на iPad’е  первые концепции, размышляя об обещанных двустах тысячах. Сначала он рисует на белом экране. Потом на снимках участка, которые он сделал перед выездом. Потом опять на белом.

Девушка играет у бассейна с пятилетней девчушкой, француженкой. Мама малышки, довольная минутой покоя, читает глянцевый журнал. Девушка, которая ускользнет от Никодема, ложится на полотенце. Маленькая француженка ложится напротив, в той же самой позе, повторяя все ее жесты. Говорит сама с собой на языке, которого нет. Никодем отрывает взгляд от iPad’а, смотрит на девушку и на маленькую француженку. Девушка дает малышке свой браслет, а та бежит спросить маму, можно ли принять подарок. Мать разрешает.

–У меня тоже могла бы быть такая доченька, –  говорит девушка Никодему, присаживаясь рядом с ним на лежак.

Никодем молчит.

Люди делятся на типы, справедливо считает Никодем, но пока не знает того, что ускользающая от него девушка и Каролина Эберсбах, сыгравшая важную роль в жизни Йозефа Магнора, прадедушки Никодема – один и тот же тип. Люди, как правило, плохо оценивают степень своей значимости для жизни ближних, но в случае Йозефа Магнора и Каролины Эберсбах их значимость друг для друга была им так же очевидна, как и мне.

Дикий жеребенок на антидепрессантах находился в дальней кровной связи с Каролиной Эберсбах, впрочем, это не имеет никакого значения: двоюродная сестра Каролины, Анна-Мария Охманн, была одной их шестнадцати особ, чьи сперма и яйцеклетки должны были в четвертом поколении произвести на свет девушку, которая сегодня ускользает от Никодема, и которая не знает даже девичьих фамилий своих бабушек и не имеет понятия о том, что когда-то существовала некая Анна-Мария Охманн; и в этом что-то есть: такое незнание может позволить себе лишь тот, кто абсолютно уверен в своем благородном происхождении.

Да что она, теперь вообще уже никто не помнит, что существовала некая Анна-Мария Охманн. Вот разве что книги катовицких и гливицких архивов, да некому прочесть ее фамилию в этих книгах […]

И только я помню, что была такая, была и делала всё то же самое, что и вы, пока живете, ибо я – тот, кому дано ясновидение: она существовала лишь для того, чтобы ко мне вернуться.

Никодем входит в кафе в Гливицах, кафе на улице Вечорека, которая раньше называлась Клостерштрассе, то есть Монастырская улица, потому что шла от Мясного рынка к монастырю францисканцев, и по этой Клостерштрассе люди ходили в суд, который сначала назывался Кёниглихес Ляндгерихт, а потом Районным Судом, что, естественно, не имеет никакого значения. Ходили и в костел, на прогулку – все ходили: Отто Магнор родом из Шёнвальда, Вильгельм Магнор родом из Дойч Церниц, Йозеф Магнор родом из Дойч Церниц, Эрнст Магнор родом отчасти из Неборовиц, а отчасти из Прайсвиц, Станислав Гемандер родом из Пшышовиц и Никодем Гемандер родом из Гливиц, и Каролина Эберсбах, а еще сестра Никодема Ева, которая жила неподалеку, на Фройндштрассе, теперь улица Собеского, и девушка, которая сейчас ускользает от Никодема –  все ходили по этой улице туда-сюда, стирая подошвы о мостовую и стирая мостовую подошвами, растворяясь в улице Вечорека, бывшей Монастырской.

А однажды Никодем чуть было не купил квартиру на улице Вечорека, но «чуть» не считается, потому что банк вежливо отказал ему в получении кредита, поскольку тогда Никодем еще не был преуспевающим человеком, а теперь Никодем стоит у барной стойки кафе в Гливицах, а я чувствую муравьиный вес его солидного тела. Тело Никодема рослое по человеческим меркам, рослое и тяжеловесное, оно весит как две жеребячьи девушки, но есть тела и побольше Никодемова, даже человеческие тела, а еще больше – тела животных, еще больше – деревья и раковины, в которых прячутся люди точно раки-отшельники. Особенно мужчины: им по душе пришлись раковины автомобилей, которые срастаются с их телами и становятся для них как бы второй, более прочной кожей, панцирем, и в качестве панциря усиливают их в этом мире – благодаря четырем колесам мужчина как будто обратно встает на четвереньки, точь-в-точь как далекие предки, они думают о своих телах уже не в вертикальных, а в горизонтальных категориях, и ощущают свои тела так же, как кабан или бугай.

Никодем тоже любит свой панцирь, но сейчас он скинул его: он переминается с ноги на ногу, ступает по мне своими замшевыми туфлями, и думает о девушке словами, которые он специально для нее придумал, моя зверушка, думает он, мой дикий жеребеночек на антидепрессантах, взрослое дитя алкоголика, моя самочка, в которую мужчины влюбляются так же быстро, как и успевают разлюбить (хотя, что касается его самого, он ее как раз и не разлюбил), а вне мужчин ее нет, потому что только через них она определяет самоё себя.

Она вроде как журналистка в катовицком приложении к «Газете Выборчей»; по крайней мере, так она сказала Никодему, потому что мир требует от нее, чтобы она была кем-то, так что она, кажется, журналистка, и это получается у нее с естественной легкостью, а всё потому, что она ни от чего не зависит, ничего не знает о мире, и ничто, кроме ее самой, ее не интересует. Быть журналисткой ей тоже неинтересно, ни работа ее не интересует, ни журналы о моде, которые она лениво полистывает, ни умные книги, которые она точно так же, как и модные журналы, читает – лениво и равнодушно; ее не интересуют ни дорогие сумочки, которыми она делано восхищается, ни дорогая одежда, которую небрежно носит, и которую покупали для нее очередные поклонники. Впрочем, ими она тоже не слишком интересовалась, так же легко обходя мужчин в своей жизни, как река обходит камни.

–  Ты – любовь всей моей жизни, –  говорит она Никодему, когда садится рядом с ним на лежак под пальмами, а Никодем думает, что это неправда, но это правда в том смысле, что девушка верит в то, что говорит, а стало быть не врет, хотя Никодем уверен, что врет.

Она очень умна незаёмной мудростью буддистского бодхи, думает Никодем, а того не знает, глупец, что это –  мой ум, а не какого-то там мудреца, потому что ни у кого из мудрецов такого ума быть не может. Это мой ум, моя мудрость. Равнодушная мудрость перелетных птиц. Мудрость угрей, плывущих в Саргассово море. Мудрость форели и чибисов. Мудрость неосознанная, мудрость бело-зеленого бога ледников, животная мудрость девушки, которая спокойно решила: границы ее мира – она сама. Она не суетна, не тщеславна, она просто живет; немногие умеют жить так, жить чистой жизнью, чистой женственностью, без цели, не ища смысла, просто жить, а она умеет, хоть часто страдает, очень страдает. И всё это несмотря на то, что каждое утро она принимает продолговатые пилюли, которые, медленно растворяясь, высвобождают вещества, помогающие уменьшить страдания, так же, как дезодорант призван заглушать естественный запах  животных человечьего рода.

Но она страдает, только меня это ничуть не волнует, потому что они все страдают. Лишь я не страдаю, зато чувствую их страданья, чую их запах, ощущаю их вес и легкое прикосновение их стоп.

Я до сих пор чувствую подошвы ног Йозефа Магнора, чувствую стопы и ладони сына Йозефа Магнора, как меня царапают его пальцы, и как они растут, чувствую стопы внука Йозефа Магнора и обутые в замшевые туфли ноги правнука Йозефа Магнора, покинувшего свою раковину-панцирь и теперь стоящего у барной стойки кафе в Гливицах.

Что-то их объединяет, какая-то нить, проходящая по мне, через меня, я.

- Перевел  Ю.Чайников