Свет фар в лицо

Ничто так не тешит рынок, как неудовлетворенные амбиции потребителя – всё выше, выше и выше. Чтобы ощутить свое превосходство над окружающими. Рынок же помимо множества предметов – одежды, часов, автомобилей, квартир – предлагает универсальное средство от этой лихорадки. Это кокаин, белый порошок, делающий желания и цели цинично прозрачными, а тебя на мгновение превращающий в супермена. Социально и общественно полезный порошок, сулящий приобщение к элите.

Кокаин – специфическое и неуловимое сокровище – играет важную роль в романе Якуба Жульчика «Свет фар в лицо», одной из лучших польских прозаических книг прошлого года. Жульчик, писатель молодой (1983 года рождения), но имеющий уже обширный послужной список, попробовал себя во многих популярных литературных жанрах – молодежного романа, триллера, фэнтези. На сей раз он обращается к традиции романа нуар. «Свет фар в лицо», правда, не был задуман как варшавский «черный» детектив, однако книга отвечает всем требованиям жанра, давая читателю еще дополнительный бонус: поразительный образ Варшавы как пылающего пекла, кишащего грешниками.

В роли Вергилия выступает Яцек, наркодилер, специализирующийся на кокаине. Яцек – во всяком случае, в собственных глазах – не мелкий перекупщик, обслуживающий мафию, а серьезный бизнесмен. Он гордится своим трудолюбием, профессионализмом и перфекционизмом. Дело даже не в том, что он ни разу не попался в руки блюстителям порядка, для Яцека важно другое: он занимается чистым бизнесом, не замаран в грязи, в которой утопают его отчаявшиеся клиенты, не разделяет их амбиций, их живописные фиаско никоим образом его не касаются. Подобно сотням тысяч сегодняшних варшавян, он приехал из провинции, однако не кинулся в водоворот столичной жизни, а остался сторонним наблюдателем.

Строгие законы жанра неумолимы – подобные иллюзии должны рано или поздно развеяться. Так и будет. Стержень романа Жульчика – история падения повествователя в пропасть; в сущности, мы с самого начала знаем, что город его поглотит, свернет ему шею, просто не догадываемся, когда и как это случится. Автор прекрасно справляется со своей задачей, ловко и убедительно выстраивая детективную интригу, остающуюся, однако, на протяжении всего повествования лишь фоном: мафиозные разборки (в которых Яцек оказывается наивной пешкой) происходят где-то на заднем плане.

Жульчик прекрасно ощущает себя в мире эстетики «черного» романа – диалоги искрятся иронией, героини напоминают то святых, то шлюх, полицейские имеют усталый вид, а бандиты отличаются строптивостью. Пафос неожиданно оттеняет гротеск, но черной ночи, в сущности, нет конца. Действие происходит в зимних, морозных, неприветливых декорациях, напоминающих бесконечный и мучительный кошмар.

Но «Свет фар в лицо» – не только искусство ради искусства, но и изысканный роман о различных эрзацах счастья: здесь и сейчас, в этом городе, среди этих людей, счастье невозможно, можно лишь попытаться найти  ему замену – путей немало, но все они требуют  тугого кошелька. Одни жрут и пьют в три горла, другие обретают спасение в сексе, третьих ведет за горизонт кокаиновая полоска, а есть и такие, как Яцек – довольствующиеся ощущением собственной власти. Все они будут принесены в жертву ненасытному дракону – Варшаве.

- Петр Кофта

ФРАГМЕНТ

15:00

Насчет забегаловок с китайской жратвой – чистая правда. Они сидят там и сидят, с утра до вечера, по очереди. Питаются только этим, словно их желудки уже не принимают ничего, кроме разваренного риса, вонючего старого мяса, залитого сладким соусом. Эта конкретная забегаловка – возле метро «Маримонт», на задах торгового центра, среди многоэтажек. Размером с небольшую комнату. На стене белые панели. Надпись «XIANG BAO» из самоклеющихся букв. Календарь с азиатским тигром, вазочки из китайского супермаркета. Достаточно, чтобы отмывать бабки, сделанные на героине, мефедроне, борделях, торговле оружием, на чем угодно. Внутри воняет – когда входишь, приходится затыкать нос; сладковатая вонь старого, подгоревшего жира, толстым слоем покрывающего  стены. Он сидит внутри. Ест блинчики-«сайгонки». Чавкает. По виду не скажешь, что легавый. Борода, толстовка, бейсболка, цветные спортивные штаны, похож на алиментщика, косящего под слегка увядшего подростка. Вполне мог бы сойти за оператора с телевидения. Ест медленно. Пьет колу. Вонь ему не мешает, но типам из полиции, особенно криминальной, вообще не мешают дурные запахи.

– Садись, – говорит.

Они всегда командуют, даже если ситуация этого не требует. Это у них в крови. Они не умеют общаться в другом наклонении, кроме повелительного.

Ему сорок лет. Зовут Марек. Живет неподалеку, в районе Старого Жолибожа. Удачно женился, на девушке из семьи врачей. Работает в криминальной полиции, лейтенант, дальше вряд ли пойдет, это его потолок. Двое детей. Ездит на девятилетнем «вольво». Много курит и много пьет, больше, чем признается жене, меньше, чем среднестатистический легавый. Я знаю о нем практически все. Иначе б и разговаривать не стал.

Договоренность у нас простая. Он кое-что знает и нуждается в деньгах. У него есть одно маленькое тайное хобби, и это хобби требует альтернативного источника финансирования. Он любит рулетку и автоматы. Настолько, что парни как-то уже включали счетчик, и в случае чего имеют право беспокоить его ночью. Он делает все возможное, чтобы не узнали жена и дети. Жена если узнает – моментально выставит за порог, это уж точно.

И потом он не дурак. Водки жрет много, но меньше, чем его коллеги по работе. Держится в тени, ума хватает. Вероятно, потому и смирился с тем, что достиг потолка; знает: попытайся он его пробить, лишится башки.

– Будешь что-нибудь? – спрашивает он.

Остатками блинчика подбирает с тарелки соус. Я качаю головой.

– Что случилось? – опять спрашивает он.

– У моего клиента проблемы. Я должен знать, до какой степени это мои проблемы, – отвечаю.

Он разражается смехом. Аккуратно вытирает рот бумажным платочком. Смотрит на меня – развеселился, и меня это бесит,  он похож на футболиста, который как раз  обнаружил, что мяч у него, а он – у самых ворот.

– Как дети? – спрашиваю.

– Хорошо, – отвечает он. – Очень хорошо. Пару недель назад с младшим были проблемы. Больница, температура, подозрения на сепсис. Но все устаканилось. Спасибо, что спросил.

– Хорошо, – отвечаю я.

– Ты плохо выглядишь, – замечает он.

– Бессонница, – говорю я и добавляю: – Воняет здесь ужасно.

– Не воняет, а говном несет, – отвечает он.

Делает глоток колы, хлюпает, втягивая в себя жидкость. Молодая худая вьетнамка подходит и молниеносно забирает у него из-под носа тарелку. Он еще тихо причмокивает, словно нарочно, чтобы меня позлить. Вытирает нос. Пристально смотрит на меня.

– Я мало что могу тебе сказать, – говорит он.

Я лезу в карман, а он добавляет:

– Сейчас ты дашь мне подарок. Я тебя поблагодарю. Но это не значит, что смогу сказать намного больше, понимаешь?

– Ты говорил – сепсис? Это, кажется, очень серьезная болезнь, – отвечаю я.

Кладу на стол десять тысяч. Пододвигаю к нему. Он откашливается, прячет деньги в карман толстовки, стараясь на них не смотреть.

– Я же тебе сказал, все в порядке, – отвечает.

Прикольный тест. То есть он считает себя умнее и прикольнее, но это и понятно – он существует в пространстве, где большинство людей страдает разложением мозгов. Приходится ими руководить, приходится выслушивать их распоряжения. Пить с ними водку. Набирать корявые рапорты на компьютере, который значительно старше его детей.

Никто не знает, что я с ним разговариваю.

– Пойдем ко мне в машину, – говорит он.

Я киваю. Мы встаем, выходим, идем на парковку; он продолжает придерживать в кармане деньги. Закуривает. Мы садимся в машину. Машина прокурена, это сразу ясно;  воняет еще хуже, чем в той забегаловке. К тому же бардак. Обивка из искусственной кожи. Радио с кассетником. Повсюду банки из-под энергетиков, упаковка от жратвы из Макдоналдса, папки. Сзади детское автомобильное креслице грязно-розового цвета.

– Всю жизнь в машине проводим, верно? – замечает он.

– Не говори «мы», – отвечаю я.

– Да ладно. Мы в это вместе вляпались. В одной лодке валандаемся. Те, кто надо мной стоит, и те, кто над тобой, – друзья-товарищи, можно сказать, в одном дворе играли, – говорит он. – Свадьбы детей вместе празднуют.

Я вообще не понимаю, зачем он это говорит. Начинаю раздражаться. Начинаю подозревать, что через час подобной фигни он скажет мне то, что я и сам прекрасно знаю.

– Проблемы начинаются, если, к примеру, засуха. Не было дождя месяц, другой, – продолжает он, прикуривая одну сигарету от другой. – Тогда приходится кого-нибудь приносить в жертву. Какую-нибудь девушку.

– Я тебе кое за что заплатил, – напоминаю я.

– Не думай, что мы заодно, – отвечает он, – но мы друг другу помогаем, это вне всяких сомнений.

– Ну, так помоги мне, – говорю я.

Он врубает музыку, какой-то замшелый рок вроде «Red Hot Chili Peppers», и выключает телефон. Я внимательно смотрю на него.

– Я в курсе этого дела, – говорит он. – Очень многие в курсе. Причины понятны, камере нужны статисты. Не знаю, на какие условия он согласился, не знаю, что предложил его адвокат. Это не ко мне вопросы. Я знаю, что товар у нас, на складе, и знаю, что они, во всяком случае, станут делать вид, будто пытаются докопаться, откуда он у него взялся.

– Я хочу знать, – сдал он меня или нет, – говорю я.

– Хочешь знать, знает ли он, где тебя искать?

Я киваю.

– По всему выходит, что ты умный, – говорит он. – А если умный, то все, что у тебя есть, записано не на тебя.

– Не на меня, – отвечаю я в соответствии с правдой.

Я прописан в Ольштыне, в бабушкиной квартире, где теперь живет мой кузен со стороны матери. Числюсь безработным. Квартира, в которой я живу, куплена за наличные; это собственность человека, которого не существует в природе. Клетушка, где я держу товар, переписана на сестру Пазины. Машина, на которой я езжу, – в лизинге в фирме моего оптовика, торгующего через Интернет аксессуарами к сотовым телефонам. Все симки в моих телефонах – prepaid. У меня несколько удостоверений личности на разные фамилии, несколько ИНН. Никто не знает, как меня зовут на самом деле, потому что моя настоящая фамилия уже утратила всякий смысл. Потерялась, растворилась. Деньги все могут. Если надо, могут сделать так, чтобы ты исчез. Я вложил в это массу средств, но это оказалось самым выгодным вложением.

– Им понадобится время, чтобы тебя найти, – говорит он.

– Так меня уже ищут? – спрашиваю я.

– Ты куда-нибудь уезжаешь? – отвечает он вопросом на вопрос.

Я киваю.

– Тогда побудь там в два раза дольше, чем собирался, – говорит он. – Без жертвы не обойтись. Бог требует крови. И должен тебе сказать, что у этой твоей звезды все схвачено. Сейчас все от него якобы отворачиваются, но это только на камеру. У него есть приятели, которым он очень помог. Они его отблагодарят.

– Значит, он пытался меня слить, – говорю я.

– Никто не станет искать дольше, чем ты. Никто не станет искать дальше, чем ты. Никто не станет смотреть выше твоей башки, – говорит он. – Это никого не интересует. Ты же знаешь, как это выглядит. Для среднестатистического Анджея, сидящего перед телевизором, это ты произвел товар, ты его распространил, а потом заставил всех у тебя покупать. Этим вообще занимается не   полиция, запомни. Этим занимается телевидение.

– И все? – спрашиваю я.

– У тебя ведь до хера…  денег, – говорит он. – Я тебе сказал: побудь подольше там, куда собрался.

В бар, из которого мы только что вышли, заходят двое патрульных. Они тяжело сопят, двигаются медленно, словно тащат невидимые рюкзаки с кирпичами. В нашу сторону даже не смотрят. Из-за туч выходит солнце. Освещает то, что было до сих пор скрыто – главный элемент действительности: вездесущую сероватую жижу, которой покрыта мостовая, пожухлая трава, кучи мусора.

- Перевод Ирины Адельгейм