Книги Якова

Яков Франк, герой нового, масштабного  романа Ольги Токарчук,  известен мало, чтобы не сказать  - полностью позабыт. А ведь  личность это необычайно  яркая и загадочная, к тому же судьба Франка связана с различными частями Европы и не только: просто трудно поверить, что за эту фигуру не ухватились писатели и кинорежиссеры, и помнит о нем лишь горстка специалистов.

Франк жил в XVIII веке, когда колесо истории начало ускорять ход:  приближалась Французская революция, уже ощущались течения Просвещения. Мистическая религиозность этого еврейского еретика, считавшегося последним Мессией, хотя и выглядит архаичной,  способствовала  преодолению водоразделов и сближению евреев с приверженцами других вероисповеданий. В середине века несколько тысяч его последователей под покровительством польского короля и шляхты перешли в католичество. Это было не первое обращение -  ранее Франк принял ислам.

Мистик и политик, человек харизматичный и распутный, авантюрист  и религиозный лидер… Другими словами – личность весьма спорная и непростая для понимания. В эпическом романе Токарчук, слегка стилизованном под барочные книги, мы найдем множество живописных персонажей, однако Яков неизменно представлен глазами других людей, словно бы не подпуская к себе читателя. Возможно, именно в силу своей неоднозначности он и не стал баловнем истории. А может, Франк просто оказался неудобен для всех? Для евреев  - отщепенец, предвосхитивший грозившую утратой идентичности ассимиляцию, весьма неканонический деятель мирового еврейства. Для католиков –  напоминание об антисемитизме. Для многочисленных ассимилированных потомков франкистов  - обнажение их корней и сложных путей, приведших к   ассимиляции.

Франк родился на территории сегодняшней Украины, в местечке на Подолье, в семье последователей другого еврейского еретика и Мессии, Шабтая Цви, воспитывался же среди ашкеназийских евреев на территории теперешней Румынии. Позже, став торговцем, посещал Турцию,  а возвращаясь  на восточные окраины Польши,  пропагандировал свое учение и искал единомышленников. Он стремился показать, что ни одна из существовавших прежде  религий не является самодостаточной -  это лишь ступени на пути к истинному познанию. Крещение не означало  для Якова приятия традиционного католицизма,  рассматриваясь им как этап долгого пути, бунт  против религиозной и социальной зашоренности.

Преследуемый ортодоксальными раввинами, Яков бежит из Польши,  работает в Смирне и в Салониках, пытается организовать коммуну,  в которой царит промискуитет.  Мечтает же Франк о создании небольшого еврейского государства, «выкроенного» из территории Польши или Австро-Венгрии.  Между франкистами (как их стали позже называть) и ортодоксальными евреями ведутся бурные публичные дискуссии. Роль третейских судей играют польские епископы, поддерживающие Франка. За этой поддержкой однако стоят отнюдь не благие намерения: франкистов используют как орудие в конфликтах с еврейской общиной, которой приписываются ритуальные убийства. Вскоре после крещения Франка обвиняют в ереси и на тринадцать лет заточают в тюрьму, в монастырь на Ясной Горе - санктуарий,  где находится Ченстоховский образ Божьей Матери. Всматриваясь в него, Яков открывает в иконе Шехину - воплощение бога в женском обличии. Освобожденный русской армией, Франк уезжает в чешскую Моравию, в Брно. Ему удается привлечь внимание австрийского двора,  сам же он поселяется в замке, с правом полного суверенитета. Туда со всей Европы тянутся евреи и любопытствующие. Умирает Яков в Оффенбахе, неподалеку от Франкфурта-на-Майне, в своем замке, куда якобы телегами свозили золото его последователи.

Токарчук увлекает нас в путешествие по местами, временам и религиям - путешествие, из которого не хочется возвращаться и которое надолго останется в памяти. Писательница возвращает Франка Польше, евреям, Европе. Читатель, вероятно, подумает: не может быть, наверное, это все-таки вымысел. Однако это наша история, рассказанная под другим углом зрения: в ней находится место для евреев, женщин, метафизической тоски и необычных устремлений.  А также множества великолепных историй, созданных потрясающей фантазией автора.

 

- Кинга Дунин

 

 

ФРАГМЕНТ

Над входом - вручную, довольно неумело сделанная вывеска:

«Шор Склад Товаров».

Дальше еврейские буквы. У двери  металлическая плакетка, рядом какие-то знаки, и ксендз вспоминает, что Атаназий Кирхер  в своей книге говорит, будто евреи, когда жена разрешается от бремени  и приходится опасаться демонов, пишут на стенах дома слова: «Адам Хава Хуц Лилит», что означает: «Адам и Ева! Прочь отсюда Лилит!». Наверное, это оно самое. Наверное, здесь недавно родился ребенок.

Ксендз переступает высокий порог и погружается в теплый пряный запах. Глаза его не сразу привыкают к темноте, потому что свет проникает сюда только через маленькое оконце, к тому же заставленное цветочными горшками. 

За прилавком стоит подросток  с едва пробивающимися усами и пухлыми губами, которые при появлении ксендза вздрагивают, а затем пытаются произнести какое-то слово. Он изумлен.

- Как тебя зовут, мальчик? – спрашивает ксендз смело, чтобы показать, как уверенно он чувствует себя в этом темном магазине  с низким потолком, и разговорить подростка, но тот не отвечает.  Тогда он повторяет вопрос более официально:  - Quod tibi nomen?[1] —  однако латынь, призванная служить взаимопониманию, звучит чересчур торжественно, словно ксендз явился сюда для совершения экзорцизмов, подобно Иисусу в Евангелии от Луки,   обратившему подобный вопрос к бесноватому. Но парень только таращит глаза  и твердит: «бх, бх», а потом вдруг исчезает за полками, задев косу из чеснока, что висит на гвоздике.

Ксендз поступил неразумно; не стоило рассчитывать, будто тут понимают  латынь. Он критически осматривает себя - из-под пальто видны черные пуговицы сутаны, обтянутые волосяной тканью. Наверное, это и напугало  мальчика, - думает ксендз,  - сутана. Он тихонько улыбается и вспоминает  Иеремию, который  - тоже ошеломленный -  пробормотал: «Aaa, Domine Deus ecce nescio loqui!» («О, Господи Боже! Я не умею говорить, ибо я еще молод»).

С этого момента ксендз мысленно называет мальчика Иеремией. Когда тот внезапно исчезает, он не знает, как быть. Оглядывается, застегивая пальто. Прийти сюда его уговорил ксендз Пикульский, но, похоже, это была не самая удачная идея.

Клиентов нет, за что ксендз в душе благодарит Господа. Необычная картина предстала бы их глазам:  католический ксендз, рогатинский декан в еврейской лавке, в ожидании, пока его обслужат – точно какая-нибудь  домохозяйка. Ксендз Пикульский советовал обратиться во Львов, к ребе Дубсу, у которого бывал сам  и  много чего разузнал. Ксендз туда и отправился, но  старику Дубсу, похоже, наскучили католические  ксендзы с их расспросами о книгах. Он был  неприятно удивлен просьбой, и того, что в первую очередь интересовало ксендза Бенедикта,   у него не оказалось - или же Дубс сделал вид, что не оказалось. Цокая языком, вежливо покачал  головой. А когда ксендз спросил, кто мог бы ему помочь, Дубс замахал руками и, озираясь, словно за спиной у него кто-то стоял, дал понять, что не знает, а если бы даже и знал - не сказал бы. Позже ксендз  Пикульский объяснил  декану, что речь идет о еврейской ереси, и хотя  сами они хвалятся, что ереси  у  них нет, данный случай, похоже – исключение:  возмущение  их откровенно и ничем не прикрыто.

В конце концов бернардинец Пикульский посоветовал ему обратиться к Шору. Большой дом с магазином на рыночной площади. Но при этом посмотрел на ксендза как-то косо, с иронией, а может, тому показалось. Может, надо было доставать эти еврейские книги через Пикульского, хотя  декану он не очень нравится? Зато не пришлось бы теперь смущаться и потеть. Но   упрямства ксендзу не занимать,  так что он пошел сам.  Была  еще одна деталь, тоже дурацкая  –  игра слов (кто поверит, что такие мелочи  правят миром?): ксендз изучал один  фрагмент Кирхера, где упоминался огромный вол Шоробор.   Возможно, именно созвучие  слов привело его сюда – Шор и Шоробор. Неисповедимы пути твои, Господи.

Но где же эти знаменитые книги, где эта фигура, внушающая опасливое  уважение? Магазин напоминает обычную лавку, а ведь хозяин - якобы потомок  знаменитого раввина, почитаемого мудреца Залмана Нафтали Шора. А тут - чеснок, травы,  горшки с приправами, банки и баночки, а в них всевозможные  пряности – дробленые, молотые или в первозданном виде, как вот эти палочки ванили или гвóздики гвоздики, шарики мускатного ореха. На полках, на сене, разложены также рулоны ткани – видимо, шелк и атлас, очень яркие, привлекающие взгляд, и ксендз задумывается, не нужно ли ему что-нибудь, но в следующее мгновение замечает  неумелую надпись на внушительной темно-зеленой банке: «Herba the». Вот что он  попросит, когда кто-нибудь наконец появится  -   немного этой  травы, поднимающей дух,  что для ксендза означает возможность трудиться, не чувствуя усталости.  К тому же они благоприятно действуют на пищеварение. Еще он, пожалуй,  купит чуть-чуть гвоздики, чтобы приправить ею вечерний глинтвейн. Последние ночи были такими холодными, что замерзшие ноги не давали сосредоточиться на работе. Он оглядывается в поисках стула, а дальше все происходит одновременно. Из-за  полок появляется  крепкий  бородатый  мужчина в длинном шерстяном одеянии, из-под которого видны остроносые турецкие туфли. На плечи наброшено тонкое темно-синее пальто. Он щурится, словно вышел из колодца.   Из-за его спины с любопытством выглядывает давешний Иеремия и еще какие-то две физиономии, очень похожие на Иеремию, пытливые и румяные. А напротив,  на пороге двери, выходящей на площадь, возникает запыхавшийся худощавый паренек или молодой мужчина со светлой козлиной бородкой. Он прислоняется к косяку и тяжело дышит - видимо, бежал изо всех сил. Парень без малейшего смущения сверлит декана глазами и тут же лукаво улыбается, показывая здоровые, редко стоящие зубы. В улыбке ксендзу чудится сарказм. Ему больше по душе фигура в пальто, к    которой он и обращается подчеркнуто любезно:

— Прошу великодушно простить мою бесцеремонность…

Мужчина напряженно смотрит  на ксендза, но уже в следующее мгновение выражение его лица начинает медленно меняться. На нем появляется подобие улыбки. Ксендз вдруг догадывается, что тот его не понимает, и начинает снова, на латыни,  уверенно, радостно -   свои люди.

Еврей медленно переводит взгляд на парня в дверях,  того,  что запыхался  – юноша смело  заходит, одергивая куртку из темного сукна.

- Я переведу, - объявляет он неожиданно низким голосом с мягким русинским акцентом и, указывая пальцем на декана,  взволнованно сообщает, что это настоящий - самый что ни на есть настоящий - ксендз.

Ксендзу не пришло в голову, что понадобится переводчик, как-то он об этом не подумал, он смущен и не знает, как выйти из положения:   дело, задуманное как деликатное, вдруг становится публичным - того и гляди соберется целая толпа зевак. Он бы с удовольствием вышел отсюда в холодную мглу, отдающую  лошадиным навозом.  Декан чувствует себя в западне  - в этом помещении с низким потолком,   густым от аромата пряностей воздухом, а тут  еще начинают заглядывать с улицы любопытные.

- У меня дело к  уважаемому Элии Шору, если позволите, - говорит он. – Конфиденциальное.

Евреи удивлены. Они обмениваются несколькими фразами. Иеремия исчезает, его приходится ждать несколько минут в томительном молчании. Видимо, разрешение для ксендза получено,  и теперь его проводят за полки. Это сопровождается шепотом,  легким топотом детских ног, сдавленным хихиканьем – словно за тонкими стенами прячется множество людей, которые  сквозь щели в деревянных стенах с любопытством  разглядывают рогатинского декана, блуждающего по закоулкам еврейского дома. Выясняется, что лавочка на площади – лишь передняя часть обширной структуры, напоминающей  пчелиный улей: с комнатами, коридорчиками и лестницами.  Оказывается,  дом гораздо больше, он окружает  внутренний дворик, который ксендз видит мельком через маленькое окошко в комнате, где они на мгновение останавливаются.

- Я Грицко, - сообщает парень на ходу. Ксендз понимает, что пожелай он  вернуться, не сумел бы найти выход из этого пчелиного жилища. Его бросает в пот при этой мысли,  но тут со скрипом  открывается одна из дверей и на пороге возникает худой мужчина - в расцвете сил, со светлым, гладким, непроницаемым лицом,  седой бородой -  одеяние ниже колен, на ногах шерстяные носки и черные туфли.

- Это и есть ребе Элия Шор, - шепчет Грицко взволнованно.


Перевод: Ирина Адельгейм

 



[1] Как твое имя? (лат.)