ЧЕМОДАНЫ ИПОХОНДРИКА

Эмиль Следзенник – тот самый ипохондрик, про которого новый роман Мариуша Сеневича – утверждает, что сбор чемодана учит минимализму. Может это и так, но чемо¬дан он собирать не умеет. Рассказ о нескольких днях, про¬веденных им в провинциальной польской больнице, он заполнил до предела, упихав в него детские воспомина¬ния, признание в любви к «женщине всей своей жизни», филиппики против местечкового патриотизма, дифирам¬бы в честь обезболивающих средств, писательско-графо¬манское (ибо герой, это альтер эго автора, тоже писатель) самокопательство и иронические размышления на тему жизни-смерти-и-всякого-такого.

«Чемоданы ипохондрика» – воистину барочный ро¬ман. Каждая фраза выстреливает метафорой, каждый аб¬зац закрывается остроумным пассажем, каждая история максимально рельефна и максимально орнаментирована. Это какое-то гомбровичевское, гротесковое барокко. Иро¬нические конструкции и куртуазные анекдоты служат одной цели: «Убить Польшу – это было бы что-то! Уже сам замысел показался мне грандиозным из-за его пре¬тенциозности». Эмиль не заморачивается политкоррек¬тностью, ему наплевать на польские святыни, он каждый день мечтает свалить из страны и размышляет, можно ли всей пролитой за Польшу кровью наполнить озеро Снярд¬ва, а то и целое Балтийское море. Следзенник ненавидит Польшу за то, что она его душит.

Но он не сдается без боя. Он защищает свое эго, поме¬щая его в самые разные обстоятельства. Прежде всего это болезнь – мелькнувшая в заглавии ипохондрия, в кото¬рой он сам открыто признается, говоря, что болел всегда и всем, чем только можно было заболеть: «Дискальку¬лия вплоть до двадцатого года жизни и дисмемория уже с двадцать первого». И, как положено ипохондрику, бо¬леет он исключительно в своем воображении. Но от это¬го болезнь для него только страшнее и тяжелее. Потому что герой весь, целиком, до конца и еще чуточку дальше, живет только в своей фантазии, в ее сюрреалистическом искривлении, в сонно-мечтательном удивлении и вра¬нье, в которое он верит сам. Он живет в произнесенных и написанных словах, в них он осуществляется, разраста¬ется, любит. Этот роман полон странных, но в то же время в высшей степени изящных признаний и апостроф: «мой птифурчик морфиновый, мой наполеончик героиновый, благодаря которому я существую во многих мирах одно¬временно!»

Следзянник – зависимый субъект. Зависимый от всего. От обезболивающих средств, от судьбы, от женщины сво¬ей жизни, от придумывания историй, от процесса говоре¬ния. Книга Сеневича читается на одном дыхании, потому что нет такого места, в котором ее можно хоть на минуту отложить. Прервать чтение – значит прервать Эмиля на полуслове-полувздохе, то есть задушить его. Впрочем, Эмиль живет в теле: он постоянно склоняется над своим телом и изучает его. Он упивается камнями в желчном пузыре, входит во вкус кетонала, из предоперационно¬го бритья паха создает метафору смешной человеческой судьбы, а весь свой несомненный, хоть и причудливо-пре¬красный, лиризм называет гормональным. Было барокко, был Гомбрович, есть еще «болезнь как метафора» и пи¬сатель, который черпает вдохновение как раз из болезни.

В мелькнувшие в заглавии чемоданы Сеневич сложил литературную традицию, живые стили и языки, воспо¬минания и вымыслы, чувства и наблюдения. Возникает мысль, что писательство само по себе является ипохон¬дрией, утверждением, что есть во мне что-то очень важ¬ное, чего нет ни у кого другого и чего никто другой ни¬когда раньше не говорил, но что обязательно должно быть высказано. Стоит покопаться в «Чемоданах ипохондри¬ка». Из них можно достать кучу интеллигентного юмора и едких замечаний, за которыми скрывается остроумный писатель.

Ига Нощик

Мариуш Сеневич (р. 1972), писатель. По мо¬тивам его произведений было поставлено не¬сколько театральных спектаклей. Его книги переведены на немецкий, литовский, русский и хорватский языки. «Чемоданы ипохондрика» – его седьмой роман.

ФРАГМЕНТ

ОТКРЫВАЮ глаза. Опять потолок, стена, пальцы ног, торчащие из-под одеяла. И разочарование, да, разочарование, что я всe еще здесь, а не там. Одно утешение – звучание твоего имени.
Пока еще терпимо. Немного воспоминаний, немного легкой дремы. Это мои невидимые чемоданы, которые я притащил с собой вместе с видимым, в котором пижама, полотенце, «Смерть прекрасных косуль». Открываю чемоданы наугад, без цели, без нужды. Осторожно заглядываю, не вполне уверенный в их содержимом. Да, больница – это тоже своеобразное путешествие: чем дольше лежишь, тем больше удаляешься от внешнего мира, тем чаще выходишь за пределы собственного тела, то и дело пересекая границы памяти. И тогда понимаешь: надо чтобы багажа было как можно больше; даже кажущееся несущественным воспоминание может пригодиться, потому что неизвестно, сколько продлится путешествие и куда приведет.
Хотелось бы верить, что кетонал поможет мне пережить первую ночь без тебя. Ты ведь знаешь, как я боюсь боли, а еще больше я боюсь, что тебя нет… Многое отдал бы за то, чтобы всe вернуть назад и снова засыпать рядом с тобой. Клянусь: я не изменил бы тебе даже в мыслях, до минимума свел бы джентльменский набор депрессий и нарцистических фрустраций. Впрочем, для тебя это одно и то же. Не стал бы пропадать вечерами в бермудском треугольнике дивана, холодильника и телевизора. Не прикрывал бы лицо газетой. Наконец оценил бы в полной мере очарование наших неспешных разговоров.
Мало? Тогда слушай внимательно! Если стоишь, лучше сядь.
Ради тебя я отказался бы даже от самой пустяковой болезни, ни словом не заикнулся бы о пронизывающей меня боли. Никогда больше не разглагольствовал бы о депрессии и саморазрушении, никогда больше ты не услышала бы от меня: «вон, посмотри, что у меня выскочило на шее», «пощупай, ты тоже чувствуешь, что тут опухоль?» Я бы так научился гладить твои юбочки и платья, что каждая складочка полетела бы стрелой. Я подыскал бы пару одиноко валяющемуся гольфу, да что там гольфы – само программное устройство стиральной машины раскрыло бы передо мною все свои тайны. Для тебя одной я стал бы Робертом Кубицей на трассах, ведущих ко всем Бедронкам и Лидлям1. Для тебя бы я мыл посуду: опустив руки в раковину, я вылавливал бы тарелки-ложки-вилки-кружки точно резвящихся серебристо-белых рыбок, и каждый из приборов стал бы твоей золотой рыбкой. Для тебя я стал бы поклонником панелей и полов, отвешивающим им поклоны с тряпкой в руках. Для тебя выгуливал бы по квартире пылесос точно дрессированного муравьеда. Я был бы твоим домработником! Твоим украинцем! Твоим страстным южанином – испанцем или итальянцем, а в дни получек и авансов – российским олигархом с внешностью шведа! До конца жизни я ласкал бы твои стопы и, как Марко Поло открывал новые земли, так я открывал бы эрогенные уголки твоего тела. Твои и только твои желания были бы для меня компасом!... Каждый вечер я готовил бы тебе теплую ванну с маслами и ароматами. Каждое утро я в зубах приносил бы тебе шлепанцы, а в руках – бокал мохито!...
Это не пафос, моя прекрасная жрица. Это любовь! Самая настоящая, самая искренняя.
Руки перестают дрожать, кровь успокоилась. Достаю минералку. Делаю глоток, вожу языком по нёбу. Болит гораздо меньше, почти совсем не болит, хотя лицо продолжает стягивать маска страдания, будто другое, более мягкое его выражение уже невозможно. Мне даже не хочется курить, а я ведь уже целую неделю без курева. Верь мне, я отдыхаю. Отдыхаю от маниакального размышления о себе в прискорбном «здесь» и проклятом «сейчас». Кетонал помог. Это не только джинн, но и моя Ариадна: из клубка нервов, каковым я до сих пор был, она выколдовывает длинную и крепкую нить умиротворенности. Она выводит меня из лабиринтов моего собственного «я». Нет ничего прекраснее, чем хотя бы на мгновение освободиться от собственного «я»! Как будто я выхожу из себя, становлюсь рядом, внезапно сконфуженный соседством этого потрепанного жизнью сорокалетнего мужчины с искаженным гримасой боли лицом, с обжигающей претензией в глазах, что судьба так круто обошлась с ним. Порой меня одолевают подозрения, что мое страдание сродни аутоэротизму. Эдакое страдание, которое возомнило себя возбуждающе-самодостаточным.
К счастью, ситуация начинает исправляться. Теперь я могу свободно подумать о других людях, ведь есть же еще и другие люди. Я наконец в состоянии почувствовать мир освобожденными чувствами, я – больничный Уитмен! Я – Лесьмян! Как прекрасно пахнет накрахмаленная постель! Как приятно прикасаться к трубочке капельницы, вертеть в руке эту пуповину, по которой в меня поступает эйфория!
Должен признаться, что меня очаровала медсестра нашего отделения – Кристина, со знаменитой и вселяющей надежду фамилией – Цейнова. Нет, никаких матримониальных мыслей, никакого порхания бабочек в животе, клянусь! Мысли исключительно платонические, а если и бабочки, то только метафизические. Сама подумай: разве не всё на свете начинается и кончается медсестрами? При них мы рождаемся, при них умираем. А если скажут, то при них мы разденемся догола, как послушные дети, выдавая наши самые сокровенные тайны. Это наши родные матери с зарплатой тысяча семьсот в месяц чистыми. Это наши святые по части уколов, таблеток, капельниц. Помнит ли кто о них, кроме ходящих под себя пациентов? Хоть один памятник, достойный самых больших героев, воздвигли в их честь? По мне, так лучше всех этих Понятовских, Костюшек и Пилсудских после чуда над Вислой поставили бы памятник санитарке на дежурстве! Вместо повстанцев таких да подпольщиков сяких предпочту лицезреть на постаментах памятников национального величия гордо выступающую грудь больничной медсестры! Медсестры заслуживают большего, чем кофе, шоколадка или цветок. Нюхай хоть его, если не суждено даже понюхать белый конверт. Белые конверты идут прямиком в карман врача.
Мой панегирик в честь младшего медицинского персонала не заглушат больничные хейтеры, обвиняющие санитарок в пэнээровских замашках или что они якобы бросают пациентов как мешки с картошкой. Побойтесь Бога, надо же и меру знать! И место! Ведь где они работают? Среди стонов, слeз и причитаний, а не в дипломатическом представительстве в Брюсселе. Впрочем, в доказательство, что им следует многое прощать, я задам тебе риторический вопрос: кто имеет непосредственный доступ к волшебному шкафчику, запираемому на ключик?...
А в волшебном, в секретном шкафчике бесстыдно разлеглись кетонал с налорфином! Вот они, коробочки, бутылочки, ампулки. Рядом с одноразовыми иголками, пентазоцин, доларган, трамал, морфин, и все они громоздятся, образуя многоэтажный дом, а то и небоскреб, Манхэттен экстази! Есть и другие антидепрессанты, барбитураты с загадочными – то ли это латынь, то ли сам Толкиен их придумал – названиями. Ты только представь: каждая ампулка – это раствор рая, Багамы, которые в тебя вводят по миллилитру! Каждая маленькая таблеточка – Атлантида в океане страданий, Земля Обетованная в прозрачных рюмочках… Великая Книга Забвения! Ничего, только проглотить, только поработать кулачком, чтобы напрячь вену, и попросить еще!
Волшебный шкафчик, секретный шкафчик я увидал сегодня через приоткрытую дверь процедурного кабинета. И чуть не расплакался от счастья. В отделении есть всe, чтобы выступить на войну с болью. Нужно только хорошо вести себя с медсестрами. Не дерзить, не жаловаться, не нажимать кнопку вызова по пустякам, а ночью так уж лучше вообще не нажимать, даже если ты умираешь в муках. Если кто будит санитарку в ночную смену – пиши пропало, такому вообще лучше было бы не родиться. Утром он конечно получит лекарства, но только какой-нибудь аспирин или ибупром.
Не могла бы ты мне привести пару шоколадок Линдта? Те что побольше, с орехами. И кофе, лучше всего Якобс растворимый.
Возраст «моей» медсестры я оцениваю лет на пятьдесят, не больше. Худая, волосы светлые, длинные, убранные в пучок. В детстве я подумал бы, что после смерти она превратится в светлый тополь или белую сирень. Свое дело знает, что я понял сразу после первого мастерски сделанного укола. У меня больше времени уйдет, чтобы бутылку пива открыть. С больными она не рассусоливает, видать, придерживается старых принципов, что человек живуч и что умирание – естественный процесс, а не ЧП. Довольно замкнутая особа андрогинного типа красоты, типа старшей сестры Кейт Бланшетт. И красивая, и некрасивая, и яркая, и блеклая – как с картин Вермейера.

Перевод: Юрий Чайников

1 Бедронка, Лидль – сети магазинов в Польше.