СЕКРЕТИК

«Секретик» – это роман, сотканный из генеалогии, из семейной истории. В нем постоянно слышится довольно выразительная ностальгическая нотка, но при этом авто¬ра никогда не оставляет чувство внутренней дисциплины. Повествование отличают и глубокая теплота, и ощущение твердой руки, которой Хельбиг составляет мозаичное по¬лотно своего рассказа, удачно складывающееся в простой и целостный текст. У этой истории благородное, почти би¬блейское начало. Отец «появился на свет в мифической Галиции, там, куда в 1783 году на нескольких подводах приехали его предки с Рейна в поисках хлеба. Немецкие колонисты. (…) Их было двенадцать человек, эдаких апо¬столов неведомого Бога».

Это и есть самое важное в книге – нетипичное проис¬хождение описываемой семьи. Герои – деды и родители автора, ибо нет сомнения, что в «Секретике» представле¬на генеалогия самой Бригиды Хельбиг – являются поль¬скими немцами. Или немецкими поляками, поскольку «папочка», центральная фигура повествования, «уже не знает, немец он или поляк».

Вальдек, а некогда Вилли (либо «на самом деле Вил¬ли») относится к тому типу родителей, которые в слож¬ных ситуациях лишь пожимают плечами. Запутанные судьбы скрыты за повседневной жизненной рутиной, которая унифицирует и маскирует своей обыденностью жизнь семьи в социалистическом лагере в «крохотной квартире для гномов на третьем этаже блочного дома». И только настойчивый голос рассказчицы помогает раз¬глядеть за этой бытовой ситуацией проблему, домогается подробностей, деликатно, но при этом последовательно воссоздает целостную картину. И делает это вопреки взглядам отца: «Да не было это никакой маской. Уже тог¬да я чувствовал себя поляком. Я не думал о своем проис¬хождении – я ведь родился в Польше. Так что не болтай ерунды».

И всe-таки подобная двойственность, принадлежащая к одному из наиболее табуированных фрагментов поль¬ской истории, оставляет свою печать на семейных жиз¬ненных перипетиях – как подсознательных, внутренних, эмоциональных, так и внешних, реальных. Карьера отца в армии социалистической Польши внезапно рушится, поскольку начальству становится известно о семейных корнях Вальдека. Утаивание своего «подозрительного происхождения» в Польше всегда ассоциировалось с ев¬рейством. Неизвестно еще, что хуже для поколения ав¬тора, второго послевоенного поколения – быть потомком палачей или жертв? Немецкое происхождение, на первый взгляд, незаметное, уже полностью слившееся с пейзажем «возвращенных земель», заретушированное послевоен¬ной стабилизацией, гражданством и языком, лишь во втором поколении перестает быть тяжким грузом, ста¬новится фактом литературы, возвращая его носителям право на существование. В голосе рассказчицы есть что-то подлинное и успокаивающее, некая хозяйская сноровка, унаследованная от немецких бабушек, воля и умение кон¬тролировать ситуацию у себя во дворе. В этой интонации слышна нежная забота, ибо ни одна из мелочей, составля¬ющих семейную историю, не пропадает впустую, не те¬ряется, и в то же время отчетливо присутствует трезвый расчет: текст компактен и скроен по размеру.

Вторая главная тема «Секретика» – это история Баси, жены Вилли-Владека. Прямо как в букваре, как на дет¬ском рисунке: «мама и папа». Именно так и называется одна из глав книги. В этой семье по женской линии пере¬дается артистический талант, культивируемый сугубо для домашнего пользования. Бася играет на мандолине. Она с удовольствием запирается на чердаке дома с до¬черьми и внучкой, играя только для них. Вместе с на¬званием книги, означающим старую детскую дворовую игру, эта сцена домашнего, семейного творчества служит, в какой-то степени, прообразом всего текста. Его основ¬ной месседж – забота и то явное облегчение, которое ис¬пытываешь, рассказывая что-то наперекор отцовскому «не болтай ерунды».

Казимера Щука

Бригида Хельбиг (р. 1963), писатель и лите¬ратуровед. Преподает в университете. Автор сборников стихов, рассказов, романов, а так¬же трудов по литературоведению. «Секретик», ее последний роман, вошел в финал премии «Нике» 2014.

ФРАГМЕНТ

Айн, цвай, драй «Папочка, а откуда у тебя такая странная фамилия?» – спрашивала иногда Мажена, приставала с расспросами Эвуня. Господи, откуда! Вальдек лишь пожимал плечами. Обычная фамилия, далекие предки были австрийцами, но когда это было, откуда мне знать? Оставьте меня в покое и садитесь за уроки! И, кстати, чья сегодня очередь выносить мусор?
Ясное дело, ничья. И уж точно не Эвы.
Но Мажена не отступала: «Папочка, а откуда ты умеешь по-немецки?»
Господи, откуда? Учил в школе.
«Знаешь, что, – топала ножкой Мажена, – я вот в жизни не буду учиться швабскому. Ненавижу этот язык».
А когда Вилли как-то неосторожно намекнул на возможную эмиграцию в ФРГ, тринадцатилетняя девчонка взвыла, аж задрожали тонкие стены в маленькой кухне их советской двухкомнатной квартиры: «Только без меня! Без меня, на фиг! Валите туда сами! Ни за что не поеду! Ненавижу эту тарабарщину! Я остаюсь, тут моя родина! К фашистам – НИКОГДА!»
*
Ага.
Вальдек, а на самом деле Вилли, который, собственно, должен был стать фермером или плотником, как его отцы и деды, который должен был жениться на Хильде или Сюзанне по фамилии Бишхофф, Бюрстлер или Кох, а сына назвать Генрих или Людвиг, застрял в социалистической Польше, женился на Басе, а дочек назвал Маженой и Эвой. Карьеру он делал стремительно. Еще чуть-чуть, и стал бы майором, а там, глядишь, и генералом. И всe сложилось бы отлично, если бы его прошлое однажды не поставило крест на всех этих планах, если бы то, что так старательно вычеркивалось из памяти, не стало бы в один прекрасный день явным и не вынудило бы его с болью в сердце сдать форму капитана Народной армии Польши, красивый мундир с четырьмя звездочками на погонах. Мундир этот бережно хранился в недрах встроенного в нишу прихожей, покрытого белой масляной краской шкафа, куда время от времени, скрипя дверцами, тайком заглядывала младшая дочка Вальдека.
*
Вальдеку было немного обидно, когда дочка кричала, что, мол, к фашистам – никогда.
Ибо Вальдек в свое время был кем-то вроде немца. Если, конечно, исходить из того, что существует само понятие «немец».
А сейчас я уж и не знаю, немец он или поляк. В принципе, можно было бы принять его за поляка, если бы Польша-Германия душой он, помимо воли, всe-таки болел за немцев и поэтому неспокойно вертелся перед телевизором в своем любимом кресле, изможденном долгими ночными сеансами.
В жизни он был и тем, и другим. Он менял кожу, сначала – чтобы пережить обиды и унижения, а потом – чтобы чего-то добиться, стать человеком, обеспечить семью.
«Я вовсе не менял кожу, – пожимает он плечами. – Каким я был, таким и остался».
Он был ребенком, когда его настигла война, когда над интернатом С. закружили немецкие самолеты и стало светло, словно в судный день. Ему не было еще и девяти. Вальдек внимательно наблюдал за взрослыми и за всем, что творилось вокруг. Реакция у него была что надо.
Маженка хранила звездочки с погон папы в спичечном коробке. И постоянно их пересчитывала, проверяла, все ли на месте. Одна, две, три, четыре… Считать по-немецки она не умела. Самое большее – до трех, научилась во дворе: «Айн, цвай, драй – сваливай давай».
Ну, и знала еще это: «Гутен морген, тапком в морду».

Интернат С.

С. в районе Бандрува!
Когда в один прекрасный летний день тридцатых годов прошлого века сюда заехал некто Отто Мак из Львова, член Немецкого национального совета, он с восторгом воскликнул: «Это прекраснейшее место на свете – лес, солнце, вода, настоящий курорт!».
Здесь, в маленькой бещадской деревеньке, от которой сегодня уже ничего не осталось, и появился на свет «папочка». Следы С. сейчас находятся на нейтральной полосе, на границе между Польшей и Украиной. Трава там выросла до пояса. Не трава – травища. Вилли родился в стране хоббитов, живописно раскинувшейся на берегах стремительного потока. Воды Стебника быстрехонько мчались к реке Стрвяж, а вместе с ней дальше, аж до Днестра, на восток. Странная это была деревня, и места вокруг были необычные, и так далеки они от того балкона, на котором сейчас Мажена, отгоняя пугающие мысли о том, что тратит время на ерунду, на пустые развлечения вместо зарабатывания денег, стучит по измученной клавиатуре и смотрит, как густеют и пылают огнем на экране столбики цифр, баланс жизни.
Рядом с девственным лесом, в тихой долине с видом на основательно заросшие склоны бурливые Нанувка и Крулювка с задором и радостным плеском впадали в Стебник. Так представляет себе это Мажена. Такой вот священный образ стоит у нее перед глазами. Так пишут об этом немцы в своих мемуарах. Аккуратная идиллия, говорят они, немного стесняясь таких выражений. Сколько же там плескалось форели и прочих странных рыб, ползали раки, случалось, попадался и пескарь.
Цветная шахматная доска полей, засеянных злаками. Рядом украинский рукав Стебника, а оттуда доносятся рвущие сердце песни работающих в поле украинцев. И украинок в широких цветных платьях, под которыми может спрятаться целый мир.
Боже мой, вот это были времена. (…)

Маленькая принцесса

Мажена размораживает холодильник. Скалывает лед. Лед с грохотом падает в миску. И потихоньку тает.
Что ей больше всего запомнилось после возвращения из Л., от бабушки, которая недавно умерла и в доме которой она провела первые годы жизни?
Рассказывают, что однажды мама Бася поймала ее с поличным на кухне. Мажене было тогда два с половиной года, она почти целиком влезла в кухонный шкаф и, не без угрызений совести, принялась хлебать жирную белую сметану прямо из бутылки. Когда мама внезапно открыла двери, Мажена перешла в наступление и грозно, хоть и немного неуверенно, вскричала: «Отвечай, кто съел сметану?». А сметана широким ручьем стекала у нее по подбородку.
Мама расхохоталась.
Детский садик. Она помнит, как ей не хотелось туда идти, как уперлась уже на самом пороге ножками – и ни с места. Ведь это была очередная перемена в ее жизни. А она по сей день ненавидит любые перемены, сопротивляется им изо всех сил, даже если они сулят ей свободу. Но в конце концов всe-таки пошла. Сопротивление бесполезно.
И потихоньку привыкла. Помнит, что тогда страшно популярными были такие красные сетчатые авоськи, в которых продавались овощи, и каждый ребенок в детском саду мечтал о такой сетке – тонкой, эластичной. Почему? А кто его знает.
Двор. Мажена часами играла с другими детьми во дворе. Они лазили вокруг блочных зданий, собирали стекляшки у киосков и мусорных баков, где было полным-полно осколков от разбитых пьяницами бутылок, а еще собирали цветные конфетные фантики и осенние листья. Из всего этого делались так называемые «секретики». Откуда взялась эта игра, неизвестно. Дети выкапывали ямки, клали туда золотую и серебряную фольгу от конфетных оберток, фантики с замысловатыми узорами, цветы и траву, а затем закрывали всё это стеклышком и присыпали землей. Нужно было точно помнить топографию местности, знать, где хранится сокровище. Тайна обычно доверялась нескольким самым близким друзьям.
Периодически нужно было проверять свои «секретики» – если их не оказывалось на месте, значит, кто-то их выдал. Выдал и выкопал наше сокровище. А ведь сокровища надо стеречь. И не забывать о них.
Часто по вечерам соседи, пьяные мужчины – простые люди, пролетарии – ссорились, и тогда в дело шли булыжники. Приходилось вызывать милицию. Только у них, у родителей Мажены, был телефон. Мажена до сих пор помнит это мрачное ожидание чего-то жуткого. Бледный ужас.
Соседи в деревне, семья с десятью детьми, с кучей грязного белья на полу. Кажется, одна из старших дочерей по утрам, в одной ночной рубашке, без трусиков, таскала у них молоко с крыльца, а Вальдек, папа Мажены, однажды поймал ее за руку. Иногда к девицам приходили парни и бренчали на гитаре под балконом. Бывало, сами девушки околачивались у ворот воинской части.
Бася и Вальдек первыми купили себе черно-белый телевизор. Соседские дети приходили к ним смотреть вечернюю передачу для малышей. Один ребенок однажды, сильно впечатлившись, обмочил им ковер.
Дети говорили Мажене: «Какая же ты богатая!»
И она чувствовала себя Маленькой принцессой.

Перевод: Игорь Белов