НОЧНЫЕ ЗВЕРИ

Писательский дебют Патриции Пустковяк привлек к себе внимание оригинальностью стиля – отшлифованного, смелого, зрелого. Критика назвала «Ночных зверей» жен¬ской версией романа «У подножия вулкана», отметив, что по чувству юмора книга Малькольма Лаури значительно уступает тексту Пустковяк. Да, речь идет об алкоголичке. О пьянстве, курении и наркотиках. О худших опасно¬стях, что подстерегают молодую женщину, блуждающую в одиночестве по мрачной, фантасмагорической Вар¬шаве. «Единственный спутник и одновременно свиде¬тель ее падения – этот город, Варшава. Его большое тело, пронзенное рядами колонн, особняков, блочных домов, освещенное мириадами мерцающих неоновых огней». Самое завораживающее и поразительное в романе Пустко¬вяк – фраза как таковая – густая, поэтичная, проникнутая черным юмором и пронзительным трагизмом. В пьяных городских пейзажах писательница неожиданно обнару¬живает элементы поэзии, которой дышит текст вплоть до самой гротескной сцены падения героини. Тамара Мортус – так назвала ее писательница – алкоголичка анти-сенти¬ментальная. Она не ищет для своей деградации оправда-ний, не мечтает о любви, не ждет спасения. Она просто увлекает читателя за собой.

Героине очень помогает драматургическое чутье авто¬ра. Пустковяк начинает свое повествование с трупа и од¬нозначно указывает виновника преступления. «Говорят, на воре и шапка горит. Но что касается Тамары – уже не¬сколько часов свежеиспеченной убийцы – дело обстоит совершенно иначе. Ничто не горит ни на ней, ни в ней – Тамара напоминает маяк после аварии». Правда ли это? – задумывается читатель – а может, просто белая горячка? Остается выяснить, уготовил ли нам автор, поскупивший¬ся на приятный зачин, столь же роковой финал.

«Ночные звери» – вопреки возможной интерпрета¬ции – не являются повествованием исключительно иро¬ническим или нигилистическим. Да, Пустковяк паро¬дирует стилистику поколения тридцатилетних авторов, склонных живописать похмелье, блевотину и провалы в памяти так, словно это их собственные, оригинальные произведения искусства. Сама писательница находит для этих состояний емкую форму, противопоставляя ее бес¬смысленному словоблудию тех, кто в наркотиках пыта¬ется обрести иллюзию бессмертия.

Молодая, красивая, образованная, безработная, поте¬рявшая человеческий облик Тамара, чья кредитная карта «из другой жизни» (времен работы в фирме) каким-то чудом осталась не заблокированной, – не просто жертва зависимости, несчастная наркоманка, существо больное и опустившееся. Тамара – воплощение страха тех, кто пока еще имеет возможность зарабатывать и тратить. Кроме того, она – вдохновенная пророчица, возвещаю¬щая собственному поколению единственную прискорб¬ную истину: и вы, подобно мне, потеряете работу, и вы утратите смысл ее поисков, и вы лишитесь иллюзий, буд¬то потребительство есть путь к счастью. Но, – продолжает эта кассандра и искусительница, – вероятно, можно су¬ществовать и без этого. Пускай даже жизнью посмертной, ведь не исключено, что человека всегда можно воскресить при помощи кокаина и вина. Или все же нельзя? Эти со¬мнения – отсылающие одновременно к жанру детектива и религиозного трактата – ось, вокруг которой вращается повествование.

Казимера Щука
Патриция Пустковяк (р. 1981), по образова¬нию социолог, по профессии журналистка. Пу¬бликовалась в таких журналах, как «Химера», «Лампа», «Политика» и «Впрост». «Ночные зве¬ри», ее дебют, вошли в финал премии «Нике» 2014.

ФРАГМЕНТ

В день, когда Тамара ее убила, ничто не предвещало катастрофы.
Во всяком случае, на первый взгляд, а так – наверняка какая-нибудь машина с визгом шин вылетела из вылизанного (или, наоборот, запущенного) двора и на полном ходу врезалась в другую, встречную, подбросив высоко в воздух свое людское содержимое, которое, вопреки закону всемирного тяготения, принялось описывать там круги, потрясенное нехваткой необходимых для выживания элементов.
При особо неблагоприятном стечении обстоятельств это мог оказаться и поезд. Вроде, тронулся – может, даже вовремя, торжественно – и всё быстрее помчался вперед, передвигая за окнами хорошо знакомый, неотступно лесной пейзаж, но в ключевой момент сошел с рельсов и, рассыпая снопы искр, доказал, что сегодняшний гудок стал сигналом к отправлению в ином, нежели обыкновенно, смысле.
Может, были и другие следы, менее явные, начертанные на запотевшем зеркале. Может, приглядись Тамара внимательнее, она бы заметила черного кота, перебегающего улицу, которую вскоре предстояло пересечь и ей – как всегда, пьяной.

I

Говорят, на воре и шапка горит. Но что касается Тамары – уже несколько часов свежеиспеченной убийцы, – дело обстоит совершенно иначе. Ничто не горит ни на ней, ни в ней – Тамара напоминает маяк после аварии. Сидит на краю собственной кровати, словно манекен из музея восковых фигур – неподвижная, отупевшая и бесчувственная. Руки, которые всего час назад держали орудие преступления, теперь бессильно повисли вдоль тела и не способны даже потянуться за сигаретой. Впрочем, тянуться, похоже, не за чем – сигареты в доме закончились. Есть только окурки, выгоревшие, подобно ей. Жара нет – один пепел.
И правда, если оглядеться в этой комнате, которая в бледном зареве вползающего в окошко рассвета открывает свои мрачные очертания, не найдешь ничего пригодного для использования. Все уже использовано, съедено и переработано – как и она сама. То, что сидит тут, на кровати – эта упаковка от бывшего человека – и вполовину не столь привлекательно, как выжранное до последней крошки содержимое.
Итак, наша убийца сидит на кровати, застланной синим покрывалом, и наблюдает этот рассвет, подползающий по полу прямо к ее грязным, вчерашним ступням. Ступни Христа через час после Крестного пути. Рассвет с трудом, подобно пресмыкающемуся, протискивается через неплотные занавески, подбирается все ближе, подкрадывается, точно призрак. Из темноты возникают первые силуэты – комод, тумбочка, телевизор. Ясно, что они же – и последние: что касается интерьера, здесь царит абсолютный минимализм, а вот дьявол, сей любимый всеми эпизодический персонаж, как всегда, кроется в деталях. Это они, распространившиеся по комнате, словно средневековая чума, служат интерьером – так называемой квинтэссенцией. Именно они позволяют воссоздать образ жизни нашей Тамары с точностью, почти не уступающей той, с которой ученые на основании костей реконструируют интенсивность эротической деятельности и рацион динозавров.
Что у нас тут? Грязная одежда. Дохлые мухи и комары. Две пустые винные бутылки, одна водочная. Несколько пачек из-под сигарет. Пепельница, полная окурков. Мундштук для курения гашиша и марихуаны. Две упаковки от обезболивающих. Остатки психоактивных веществ на липком от грязи полу. Комната Тамары напоминает апартаменты «звезд» – тех, что находят в отелях мертвыми.
Вещей здесь множество, но многое и отсутствует. К примеру, угрызения совести. Сделай Тамара соответствующий тест, результат был бы отрицательный. Нет также внешних признаков нервозности – ни малейшей гримасы на лице. Другое дело, что после непрерывных гулянок – двухдневного марафона, в котором Тамара приняла участие, – ее лицо могло бы с успехом украсить плакат мощной антинаркотической кампании. Основная цветовая гамма – серый и фиолетовый, зрачки расширены, волосы всклокочены и декорированы в стиле кладбищенского пейзажа: сухие листья, грязь, пыль, паутина, кровь, остаточные количества всего, что только можно обнаружить в мире, особенно в его ночных сферах. Макияж – из разряда вчерашних воспоминаний, а синяки, царапины и тени на теле расскажут о Тамаре больше, чем папиллярные линии. Что касается красоты этой девушки, то будь сегодня Хэллоуин, Тамара могла бы переодеться собой и выиграть конкурс на лучший маскарадный костюм.
Однако ее тело – не только потери и убытки: даже в этой зоне зеро есть на чем остановить взгляд. Это элементы другого тела. Частичка убитой девушки прячется под Тамариным ногтем в виде клочка эпидермиса, а на одежде отыскалось бы несколько принадлежавших покойной волосков. В самой же Тамаре находится чья-то сперма. В это мгновение она как раз выливается из нее, по бедрам струйкой стекает жалкое воспоминание о незваном госте. Похоже, Тамара, вернее ее тело, снова оказалась рельсами для знаменитого трамвая, именуемого мужским желанием. Объект же ее собственного желания – твердые наркотики: токсикологическое исследование наверняка обнаружило бы в организме наличие кокаина, мефедрона, кетамина и алкоголя, а может, и еще чего-нибудь. Студентам-химикам пришлось бы попотеть. И все же возбуждения Тамара не чувствует – напротив, скорее странную собранность. Правда, она не может заснуть, но это следствие в большей степени сконцентрированности, какой достигают вволю намедитировавшиеся монахи, а не принятых средств. У Тамары такое ощущение, будто в ее теле причалил гигантский трансатлантический корабль. Вспененные воды успокоились. Одна лишь ледяная сосредоточенность, одна пустота.
Она подозревает, что труп еще не обнаружен. Еще рано. Вот так смерть одновременно и стала фактом, и не стала: убитая сейчас – вроде кота Шредингера. Хоть и умерла, но по-прежнему жива для людей, не осознавших ее смерть. Пока кто-нибудь не найдет труп, не сообщит в полицию, пока весть не распространится подобно семенам одуванчика – будет длиться это переходное состояние между жизнью и смертью.
Может, через пару часов кто-нибудь войдет в комнату, ставшую местом преступления, забеспокоится при виде лежащей неподвижно тридцатилетней женщины, снимет с ее лица подушку и зажмет рукой рот. Свой собственный. Мертвый человек всегда вызывает в живом панику.

II

В жизни смерть неизбежна и одноразова – как говорится, или ты умер, или жив. Трупы фигурируют тут исключительно в виде посмертных портретов или манекенов на следственных экспериментах, живы – только живые, чему подтверждение – их постоянная жизнедеятельность: от поглощения и испражнения до любви, домостроительства, сберегательных вкладов. Роману же подобные ограничения неведомы. Можно позволить себе более свободную трактовку таких фактов, как смерть и ее последствия.
Итак, пятница, двумя днями ранее. Темнеет, серая мгла поднимается над Варшавой, этим удрученным городом – военнопленным, личность которого вследствие различных невзгод оказалась расчленена, а затем наскоро слеплена заново из того, что подвернулось под руку. Этот город взрывает над головами своих жителей петарды жестокости, тянет к ним руки, отрастающие со скоростью побегов фасоли. Где-то в этом городе бродит девушка, которая через два дня превратится в труп, а та, которой предстоит ее убить – Тамара Мортус – лежит на полу в своей квартире и чувствует себя остовом маленького самолета, сбитого неведомо кем.
Тамара накручивает на дрожащие пальцы длинные пряди волос, закуривает сигарету, ждет, пока дым поднимется вверх, почти к самому потолку, и ей кажется, что она – лежащий на костре труп.
Тамара все еще жива – вопреки своей фамилии и всем ее стараниям эту фамилию оправдать. Она давно уже сотрудничает со смертью, ведет с ней переговоры по поводу предстоящего в ближайшем будущем слияния. Тендерной картой служит алкоголь, а также иного рода стимуляторы; в обмен за них Тамара готова отказаться от своей доли в пользу смерти, а та всё медлит, всё насмехается над ее усилиями.
Вот и сегодня, с самого полудня, Тамара торгуется с ней. До шести часов, которые только что пробили, она успела выпить три большие бутылки лимонной настойки и бутылку вина, приправив все это гашишем. Перед глазами у Тамары картина, напоминающая импрессионистское полотно – стая мельтешащих разноцветных пятнышек. Говорят, алкоголики не пьют с кем попало. Поэтому Тамара думает, что пока она пьет в одиночестве, алкоголизм ей не грозит.

Перевод: Ирина Адельгейм