ПОГРОМ В СЛЕДУЮЩИЙ ВТОРНИК

«Погром в следующий вторник» Марчина Вроньского – уже пятый детективный роман о приключениях комис¬сара Зиги Мачеевского, бывшего боксера и невероятно эффективного полицейского. Вне всякого сомнения, кни¬га эта – лучшая из изданных в серии (всего в ней запла¬нировано десять томов). Ничего удивительного, что она пользуется популярностью у читателей и признанием у знатоков детективной прозы. Достаточно сказать, что в 2014 году Вроньский получил за этот роман все возмож¬ные премии, присуждаемые авторам детективов.

От предыдущих частей цикла «Погром в следующий вторник» отличается тем, что все действие романа про¬исходит после Второй мировой войны. Вроньский, уже зарекомендовавший себя как умелый и талантливый портретист межвоенной эпохи, столь же хорошо спра¬вился с послевоенными реалиями. Более того, описание Люблина в сентябре 1945 года – определенно самая силь¬ная сторона этого детектива. Власти, беспощадно пресле-дующие настоящих и выдуманных врагов, уцелевшие партизаны – потерянные и отчаявшиеся люди с оружием в руках, безжалостные банды головорезов, шмальцовни¬ки, пытающиеся скрыться в городской толпе, жертвы вой- ны и простые люди, которые хотят свыкнуться с новой реальностью, чьи правила по-прежнему туманны и не¬устойчивы.

В предыдущей части цикла, книге «Крылатый гроб», Мачеевский попадает в тюрьму НКВД по обвинению в сотрудничестве с немцами, что отчасти правда, ибо во время оккупации Зигу принуждают работать в уголов¬ной полиции крипо. Теперь его преследователь, мрач¬ный майор Грабаж из Управления безопасности, выпу¬скает бывшего комиссара на свободу. Разумеется, у него в этом свой интерес, поэтому он ставит жесткие условия. Все указывает на то, что в Люблине произойдет еврейский погром, а майору это некстати. Кроме того, в окрестно¬стях орудуют двое неуловимых жестоких убийц. Только Мачеевский, человек, не связанный ни с какими новы¬ми структурами, может узнать правду и предотвратить кровопролитие. А заодно спасти старого приятеля и вер¬нуть себе жену… которая уже давно списала его со счетов. В хаосе послевоенного Люблина Мачеевский, на которого шишки сыплются со всех сторон, поднимается после каж¬дого удара словно ванька-встанька. И по-прежнему пыта¬ется придерживаться своих принципов. По мере возмож¬ностей. Весьма скромных.

Роман Вроньского – это, прежде всего, замечательно выстроенный детектив с четко выверенной интригой, которая держит читателя в напряжении до последней страницы, и с очень интересным, можно сказать, полно¬кровным главным героем (наряду с созданным Мареком Краевским Эберхардом Моком, Мачеевский – один из са¬мых интересных персонажей современной польской де¬тективной прозы). Но это не просто детектив. Вроньский доказывает, что жанровая проза тоже может повествовать о важных и серьезных проблемах, касаться болезнен¬ных мест нашей истории, показывать ее без упрощений и к тому же с неочевидной точки зрения. Лишь очень не¬многие авторы детективов «ретро» сочетают развлека-тельное чтение с серьезными размышлениями. Люблин¬скому писателю это удается. И отчасти именно поэтому он – автор замечательных детективов.

Роберт Осташевский

Марчин Вроньский (р. 1972), автор популяр¬ной и награждаемой серии ретро-детективов о старом Люблине. За «Погром в следующий вторник», пятый том цикла, получил «Премию Большого Калибра».

ФРАГМЕНТ

Среда, 12 сентября 1945 года

Пани Васертрегер? – Зига толкнул изрешеченную пулями полуоткрытую дверь, так как стучать ему уже надоело. Стоя у всех на виду, он лишь вызывал любопытство соседей, выглядывавших в галерею, которая вела к квартирам на втором этаже флигеля. – Пани Васертрегер?
В коротком темном коридорчике он споткнулся о корзину, высыпав на пол кучку сушеного гороха.
– Лейб? Это ты? – услышал он, к своему удовольствию, по-польски.
– Нет, Мачеевский.
(…) Женщина, которая, если верить описанию кассира, могла быть женой убитого, покачивалась в плетеном кресле-качалке, вперив глаза в стакан из-под чая. Судя по засохшим чаинкам – вчерашнего.
– Почему вы, а не Лейб… то есть Леон? – она подняла голову.
Кассир говорил, что она очень молода, но бывший комиссар поначалу этого не заметил. Было что-то старческое в ее движениях, в сгорбленной фигуре, в этом покачивании в кресле. Лишь сейчас он увидел гладкое лицо без единой морщинки, но с глубоко запавшими глазами. Не красавица, но есть, за что ухватиться. По крайней мере в смысле женщин Зига и блаженной памяти Васертрегер нашли бы общий язык.
Он окинул взглядом стены, хотя смотреть было особенно не на что. На единственной картине, свадебном портрете с фотографии, были изображены пожилой мужчина с выдающимся семитским носом и двадцатилетняя на вид девушка, которой парикмахерша создала на голове нечто удивительно неподходящее к ее круглому лицу и телячьим, но добрым глазам. Та же самая девушка, теперь похудевшая и повзрослевшая, смотрела на Зигу.
– Леон Васертрегер? – откашлялся он – Ваш муж?
– Мой муж, – она покивала головой, взяла стакан с чаинками, поднесла его к губам и выпила немного несуществующего чая. – У вас есть весточка от моего мужа?
– Да, но я должен убедиться – вы понимаете?
– Понимаю. Чаю? – она подала ему стакан.
Он взял его и осторожно, чтобы не посыпались уже плесневеющие чаинки, сделал вид, что пьет.
– Я должен убедиться, – повторил он. – Если вы расскажете мне о том вечере, когда в последний раз видели мужа, я пойму, что имею дело с той, кого ищу. И передам вам весточку от пана Леона.
– Леон – мой муж, – повторила она. – Он там лежал, – и указала пальцем на дверь. – Это странно, знаете? Они кричали: «Открывай, Васертрегер!» – а он не открыл, а потом все равно лежал, как будто открыл. Те, кто открывает, они потом лежат в крови. Он не открыл, но у него тоже шла кровь, только меньше. Поэтому я и не закрываю дверь, вы понимаете? – Она хитро усмехнулась. – Если я не закрою, то они не будут стрелять.
– Сколько их было?
– Как всегда, вся команда. Его потом забрали, вроде как в больницу, но я-то знаю, куда его отвезли, раз пришли вы, товарищ Мачеевский, – теперь ее улыбка была настолько наивно и отвратительно заговорщической, что Зига еле сдержался, чтобы не повернуться и не выйти.
– Что еще они говорили?
– Кричали: «Гэбэшная свинья!» и «Сдохни, жидюга!» Паф, паф, паф! Но я его знаю, он только притворялся, что истекает кровью, он очень хорошо умеет притворяться, даже врача обвел вокруг пальца! – Вдова убитого засмеялась. – В вас тоже стреляли?
– Разумеется, стреляли, – бывший комиссар с серьезным видом кивнул. – А пан Леон был в УОБ?
– А вы разве не знаете? – спросила она подозрительно.
– Знаю, но должен проверить, – вывернулся Мачеев-ский.
– Притворялся. Он все время притворялся. Вот теперь притворяется, что умер. Но весточка у вас есть? Дайте мне ее сейчас же! – крикнула пани Васертрегер, протягивая руку. – Я всe сказала: что притворялся, что кровь шла, когда стреляли, потому что он не открыл, «ты жидюга, свинья», я сидела здесь, он вам всe это рассказал, я знаю. Письмо! – ладонь женщины искривилась словно когти птицы на фуражках милиционеров.
– Я еще не убедился, – спокойно ответил Зига. – Как вас зовут?
– Простите, простите, пожалуйста! Чаю? – она снова взяла стакан. – Ах, простите, вы ведь уже выпили. Как ваша фамилия? Ах да, Мачеевский! Перла, то есть Текла, то есть Перлмуттер, то есть Васертрегер, то есть разве он вам не сказал? – она глянула на него подозрительно.
– Всe сказал, у нас всe говорят, – Мачеевский стиснул зубы. Майор госбезопасности Грабаж был бы очень доволен, что его цитируют, – А весточка такая: «Дорогая Перла, я здоров и думаю о тебе. Скоро мы с тобой встретимся, а пока будь здорова. Любящий тебя Лейб».
– А письмо? – на глаза женщины навернулись слезы.
– Вы ведь прекрасно знаете, как это опасно. Пан Леон не хотел бы, чтобы вы подвергались риску.
– Не хотел бы, не хотел бы! – поспешно закивала вдова, – Вы знаете, его ведь даже похоронили. Ну и смешно же было! Ну, подумайте, какие похороны, если он только притворялся? Он говорил, обещал, что с ним все будет в порядке!
– До свидания.
Мачеевский хотел выйти так, чтобы на этот раз обойти корзину с горохом, но опять наткнулся на нее, ибо вынужден был подскочить к двери. Когда за воротник грязной рубашки он втащил в комнату из коридора лишь немного более низкого, зато намного более ошарашенного мужчину, корзина опрокинулась, и горох рассыпался по крашеному деревянному полу. Пани Васертрегер не обратила на это внимания, Зига – тем более.
– Фамилия! – прошипел он незнакомцу в ухо, чувствуя при этом запах никотина и недавно сожранного крупяного супа.
– А вы, собственно, кто такой? – мужчина попытался вырваться, но бывший комиссар схватил его одной рукой под подбородок, а другой за горло.
– Здесь вопросы задаем мы, – рявкнул он.
– Дажицкий Станислав. Сосед, – прохрипел тот. – Это я сообщил властям, как только они перестали стрелять. Я свой!
– Ну, так чего же вы боитесь? – Мачеевский вытолкал его за дверь и прижал к стене. – Бояться нечего, это не оккупация. Говорите, Дажицкий!
– Мало ли, может, вы в госбезопасности еще подумаете, что раз я писал в жилищный отдел…
– Вы писали в жилищный отдел? – накинулся на него Зига, не желая лишиться преимущества. Правда, в кармане у него был дамский вальтер, но, увы, никакого удостоверения. – Стало быть, вы у нас писатель, Дажицкий?
– А чего эти жиды жируют в комнате, где две семьи могли бы поместиться, а мы ютимся как крысы?! А теперь она одна в этих хоромах, а мы…
– А вы ютитесь как крысы, – закончил за него Маче-евский. – И будете ютиться, пока жилищный отдел не решит иначе.
– Покажите удостоверение, – вполне резонно потребовал сосед пани Васертрегер. И получил за это по морде – сначала с форхенда, затем с бэкхенда.
– Не перегибай, блядь, палку, Дажицкий. Мы в госбезопасности прекрасно знаем, что многие выблядки за хорошую квартиру готовы и жену в публичный дом отправить, и наврать, и убить. Не выебывайся, а говори!
Прозвучало это достаточно решительно, чтобы огорошить субъекта, но Зига понимал, что сам перегибает палку. Ведь «полицай не курва, один ночью не ходит», – говаривали до войны в Косминеке. Гэбэшники продолжали эту традицию даже днем. Одинокий гэбэшник – такую картину можно было представить себе в клозете, но никак не в чужой квартире. С другой стороны… Вот то-то и оно, поскольку могла быть и другая сторона, Дажицкий Станислав признался, что когда стреляли в Васертрегера, он был дома, но боялся даже пернуть, не то что выглянуть. А в доказательство сотрудничества с органами обещал навести справки в доме. Может, ему кто-нибудь что-нибудь и выболтает по-соседски… «Вот если бы, вы, гражданин начальник, заглянули сюда снова через несколько дней…»
– А если я тебя в управление заберу? – грозно рявкнул Мачеевский, хотя это был его последний козырь, причем крапленый. – Там всe и вспомнишь. Там тебе помогут вспомнить.
Дажицкий что-то обмозговывал, отщипывая кусочки обоев возле косяка открытой двери в свою квартиру. Оттуда доносились отголоски ссоры двух женщин – возможно, из-за подгоревшего лука, вонь от которого как раз распространялась по галерее, ведущей с темной лестничной клетки в каморки жильцов. Зига заглянул внутрь. Женщины уже ссорились во весь голос, невидимые за стоявшей на кухне ширмой. В комнате, в кровати за занавеской из повешенного на веревку одеяла, кто-то храпел.
– Но ведь при Васертрегере уже было следствие…
– Ну и что с того? Надо – возобновим, – рискнул бывший комиссар. – Это решают люди поумнее тебя.
– Попробую, раз уж начальство так решило. Завтра, самое позднее – послезавтра.
– Самое позднее! – Зига повернулся и спустился по лестнице, а запах подгоревшего лука сначала лез к нему в нос, а затем начал лезть во все дыры.

Перевод: Никита Кузнецов