СЧАСТЛИВАЯ ЗЕМЛЯ

Написав «Счастливую землю», Лукаш Орбитовский, при¬знанный автор так называемой «жанровой» литературы (в данном случае имеются в виду фантастика и хоррор), сделал шаг в сторону серьезной прозы, решительно порвав со своим предыдущим творчеством.

Его новая книга (как нельзя более справедливо номи¬нированная на премию «Паспорт “Политики”» 2014 года) это своеобразный «роман о поколении» (автор родился в 1977 году, так что речь идет о поколении нынешних тридцатипятилетних), в котором дотошный и реалистич¬ный нравственно-психологический анализ соседствует с довольно нетривиальным фантастическим сюжетом.

Строго говоря, перед нами история компании друзей из провинциального городка Рыкусмыку в Нижней Си¬лезии. Находясь на пороге взросления, герои попадают в необычную и драматическую переделку, которая тенью ложится на дальнейшую жизнь каждого из них и в конце концов вынуждает давно разъехавшихся героев вернуть¬ся в отправную точку, чтобы помериться силами с Неве¬домым; природу последнего автор раскрывает далеко не сразу, постоянно держа читателя в напряжении.

Незаурядность Орбитовского в том и заключается (не говоря уж о техническом мастерстве), что его текст не поддается однозначной трактовке. И дело не только в том, что автор сторонится слишком упрощенного противопо¬ставления добра и зла, а вместо черного и белого выбира¬ет полутона. Как знать, может быть, весь фокус в том, что оба дополняющие друг друга уровня повествования мож¬но воспринимать совершенно автономно: один был бы очередным романом о представителях очередного «по¬терянного поколения», второй – сотворением (а точнее, реконструкцией) некоего мифа, приводящего в движение «сверхъестественный» компонент книги и связанные с ним перипетии; при этом оба текста оказались бы весь¬ма убедительны. И если Орбитовский их все-таки объ¬единяет, то, возможно, именно для того, чтобы отыскать инструмент для универсализации и дополнительного ус¬ложнения обычного повествования о сломанной жизни, о мечтах, исполнение которых иногда обходится слиш¬ком дорого, и риске, который стоит за каждым выбором, совершаемым человеком. А может быть, просто для того, чтобы высказаться. Когда один из героев, уже ближе к концу книги, говорит: «Хорошие были времена, и нам было хорошо. Сейчас времена плохие, и нам плохо. Чего тут еще придумывать?», ясно, что это не случайная репли¬ка. И что Орбитовский, мифологизируя свое повествова¬ние, преодолевая реализм, видит в этом способ защиты от немоты, молчания и пустоты, которая всасывает не только литературных героев, но и, выражаясь несколько патетично, всех нас и каждого в отдельности.

Страшно даже подумать, до чего хороша будет его сле¬дующая книга.

Марчин Сендецкий

Лукаш Орбитовский (р. 1977), писатель и пу¬блицист, признанный одним из лучших авто¬ров хорроров в Польше. Кроме неисчислимого количества рассказов, имеет на своем счету 12 книг, за которые был номинирован на поль-ские литературные премии (Премия им. Януша Зайдла, Премия им. Ежи Жулавского). Пишет фельетоны для «Газеты Выборчей», а также журнала «Новая фантастика».

ФРАГМЕНТ

МОЮ МАТЬ звали Ярость. Мы жили вместе, когда я начал слышать.
Я долго упрашивал, чтобы она отвела меня к врачу. Но она взяла и сама засунула палец в мою ушную раковину. Сказала, что всё в порядке и чтобы я не распускал нюни. Дескать, маленький мужчина – уже мужчина. А потом вдруг больно выкрутила мне ухо.
– Доктор ткнет тебе туда иглой, – услышал я. – Вот тогда заболит по-настоящему.

2
Говорят, что удачу можно ухватить за хвост только в большом городе, но мне довольно долго и в голову не приходило, что можно жить где-то еще, кроме Рыкусмыку. Мама-то как раз хотела уехать. В Легнице долгие ряды мощных каменных зданий приводили меня в ужас. Приезжая туда, я всякий раз пытался разглядеть живущих за этими стенами великанов. Вроцлав, где мы бывали редко, состоял из зоопарка, сиротливого лунапарка, мороженого на Рыночной площади и кинотеатра со старыми диснеевскими мультиками. Выйдя из кино, я садился в автобус и страшно радовался, что возвращаюсь домой. По этой же причине я не ездил на каникулы. Рыкусмыку давал мне всё, что мне было нужно. Кроме тишины.
На Замковой площади, за остановкой, находился базар с ежедневно меняющимся товаром: в понедельник там продавали цветы, во-вторник – всякую живность, в среду – одежду, в четверг – автомобили, и так до воскресенья, когда на прилавках оказывалось разное барахло: цветные немецкие зажигалки, русские электронные игры с мультяшным волком или подводной лодкой, дешевые рубашки для рабочих и футболки с Сандрой. Больше всего на свете я мечтал о маленьком калькуляторе, круглом, бело-красном, похожим на футбольный мяч. Мама даже однажды дала мне на него деньги, которые я немедленно проиграл в автоматах, а калькулятор нарисовал себе сам, в тетради по математике.
Рыночная площадь была в то время в плачевном состоянии, а хуже всего выглядело здание городского совета, построенное после войны. Казалось, оно разваливается от скорби по поводу незавидной судьбы окрестных домов, побитых и потасканных, словно пьянчуги, с утра до ночи просиживающие в центральной забегаловке. Высоко над лысеющими домами торчала Стшегомская башня, возле которой стоял наш дом. Рядом проходила Старомейская с парикмахерской и магазином игрушек, а кончалась улица неработающим кинотеатром и домом культуры, где работала мама. Если идти всe время прямо, можно было очутиться в полях, уже за городской чертой, и увидеть перед собой зеленую шапку леса, скрывающую затопленную каменоломню. Справа была покрытая гравием дорога с тополями по обе стороны, которая вела к машиностроительному заводу, а свернув в обратную сторону, я оказывался в парке, где был пруд, полный уток с головками цвета бензиновых разводов. Была там и небольшая детская площадка. Качели из бревен и покрышек, соединенных цепями. Чуть поодаль бежал ручей, а перед ним, на небольшом возвышении, стоял скелет бетонного бункера, всем своим видом приглашавший поиграть в войнушку. На другой стороне речки росли новые микрорайоны. Их обитатели казались чужаками, эдакими варварами, что вживляют в свои татуированные лица кости убитых врагов.
Говорят, что когда-то там изнасиловали женщину, приезжую. Она появилась у нас неизвестно зачем, сняла комнату в частном секторе и целыми днями крутилась около замка. Кто-то напал на нее прямо за рекой. Она заявила в полицию, но потом сразу же забрала заявление, сказав, что всe произошло с ее согласия. Потом она уехала. Я был еще совсем маленький, когда случайно услышал эту историю, а взрослые отказались вдаваться в детали, которых я не понял.
В другом конце городка был еще один парк, побольше и поухоженней. Там находился Собор Мира, гордость всего Рыкусмыку, построенный после Тридцатилетней войны без единого гвоздя, символ согласия между католиками и протестантами. Достаточно было зайти в близлежащий дом и спросить пастора, тот открывал двери костела и включал записанный на пленку голос, рассказывающий об истории этого места, о Боге и Рыкусмыку. Местом для игр нам служил разрушенный дом, в котором до войны было кафе.
За проезжей частью и забором уже было только железнодорожное полотно и кооператив инвалидов «Инпродус». Я представлял себе, как там делают людей без рук и ног, а потом отправляют их поездами туда, где в них есть производственная необходимость.
А еще у нас был замок. Замок был главным сооружением в городе, он стоял между Рынком и Замковой площадью, на изъеденном коррозией холме, замок цвета песка, он ассоциировался с Пястом, который здесь, без сомнения, когда-то жил. Замок построил чешский князь Радослав, здесь бывали короли, а также королева Марысенька. В девятнадцатом веке замок стал тюрьмой, сто лет спустя – концлагерем, о чем еще помнили некоторые из нас. Возможно, именно в связи с этими воспоминаниями все входы в замок были замурованы, а окна на первых этажах забиты досками. Но я все равно изредка видел огоньки на башне.
Ночью из недр замка доносились крики, смех, а также звуки иного рода, смысл которых, по причине моего возраста, был мне тогда непонятен.

3
Мать была очень красивой. Однажды я подолгу рассматривал себя голого в зеркале. У меня был впалый живот с мелким пупком и маленькие глазки, разделенные длинным носом. Я отправился к маме и спросил, почему она не сказала мне, что на самом деле она не моя мать. У красивых женщин не может быть безобразного потомства, хотел я добавить, но схлопотал по физиономии.

4
Наша первая игра была связана с замком. Трудно сказать, сколько нам было лет – может быть, восемь, может, даже меньше. Взрослые говорили, что там опасно и можно сорваться; от них я услышал историю о лабиринте без выхода и мальчике, который попал туда давным-давно и бродит по лабиринту до сих пор, хоть уже и вырос. Мы, правда, знали о замке куда больше, чем взрослые.
Кажется, это Тромбек однажды обнаружил вход в замок – толстая ветвь растущего возле стены дерева вела прямо в одно из замковых окон. Вся наша пятерка лазила туда минимум раз в месяц, а летом и того чаще. Я соскальзывал с ветки прямо в холод, на щебень и стекло. Ведущий вниз коридор проглатывал любой свет без остатка. Мы опирались о каменный подоконник. Каждый шутил, пытаясь подбодрить себя и остальных. Любая наша попытка выглядела одинаково и заканчивалась всегда тем же самым. Кто дальше всех пройдет по темноте? Кто дойдет до конца замкового коридора? Синица утверждал, что там, внизу, есть подземное озеро, но не мог объяснить, откуда он это знал.
Я обхватывал зажигалку тряпкой или рукавицей, чтобы не обжечь ладонь, и шел, почти прижимаясь к стене. Я то и дело оборачивался, глядя на уменьшающийся светлый прямоугольник и четыре застывшие в напряжении тени. Я считал, и они считали: одно число – один шаг. Я осторожно ставил ногу, разгребая мусор носком ботинка. Становилось всe темнее и холоднеe. Я думал о мальчике, живущем в подземелье, об озере, кишащем чудовищами, о бандитских схронах. Окно всe уменьшалось, я шел всe медленнее, а потом вдруг поворачивался и со всех ног бежал обратно, вопя при этом что есть мочи. Мне не было стыдно – так поступал каждый. Если мне удавалось сделать больше шагов, чем кому-либо до меня, DJ Облом выцарапывал рекорд на стене. А если не удавалось – то, понятное дело, не выцарапывал.
Потом мы шли на опустевший в этот час базар и рассаживались на длинных лавках. Мы болтали о том, что сделаем в следующий раз, и как это будет круто, когда мы наконец проберемся в самый низ, напоминали друг другу разные истории, связанные с замком. Что-то там, безусловно, есть, что-то ждет нас. Замок был нашей первой игрой. И, как выяснилось, последней.

Перевод: Игорь Белов