ПОЙ О САДАХ

«Пой о садах» – роман с несколькими сюжетными линия¬ми и множеством смыслов. Говоря в общих чертах, в нем переплетены три истории. На первом плане судьба четы Хоффманов (он – несостоявшийся композитор, она – по¬средственная певица). Мы наблюдаем за ними главным образом в 30-е годы прошлого века; супруги, в то время граждане Вольного города Гданьска, живут там на улице Полянки (тогда Pelonkerweg). Вторая история – семейная; центральная фигура – отец рассказчика, человек умный и энергичный; в 1945 году он прибывает в Гданьск, чтобы поступить в Политехнический институт и начать новую жизнь, и поселяется в том же доме на улице Полянки. Тре¬тья, вставная, история строится вокруг найденной Эрне¬стом Теодором Хоффманом рукописи – датирующихся второй половиной XVIII века записок французского воль¬нодумца, жившего в городе, где почти двести лет спустя появятся Хоффманы.

На самом деле найдена не одна, а две рукописи: в са¬мом начале романа Эрнест Теодор получает от таинствен¬ного букиниста неполную запись якобы неизвестной оперы Рихарда Вагнера, литературная основа которой – средневековая легенда о гамельнском дудочнике (наи¬более известная в изложении братьев Гримм). И тут завя¬зывается очередная литературно-музыкальная игра: рас¬сказ о знаменитом крысолове оборачивается метафорой мира, которому предстоит очень скоро сгореть, поскольку на сцене истории появился Гитлер. Сюжет еще больше ус¬ложняется: Хоффман не только с воодушевлением лихора¬дочно трудится над восполнением партитуры Вагнера, но и создает цикл песен, инспирированных стихами Рильке; некоторые эпизоды романа представляют собой развитие либо переработку поэтических образов, заимствованных у автора «Сонетов к Орфею». Название «Пой о садах» так¬же взято у Рильке.

Чрезвычайно существенно постоянное присутствие на страницах книги автора-повествователя. Этот пер¬сонаж комментирует как разворачивающиеся согласно сюжету события, так и свою работу над текстом. Имя его не называется, однако многое указывает на то, что роман автобиографичен. Рассказчик следит, чтобы многоголосие не распалось на автономные элементы, а главное – уве¬домляет о собственных целях. Во-первых, он, уже взрос¬лый мужчина, хочет реконструировать свое беззаботное счастливое детство, а при случае продемонстрировать любовь к отцу и привязанность к его кашубским друзьям. Тут особая роль отводится пану Бешку, который, опери¬руя архаичными верованиями кашубов, ввел мальчика в чудесный мир народных традиций. Во-вторых, пове¬ствователь стремится воздать должное Грете Хоффман, жене Эрнеста Теодора, – немке, которой удалось (после 1945 года) остаться в Гданьске и которая раскрыла перед мальчиком богатство немецкой культуры, в первую оче¬редь музыкальной. Наконец, в-третьих, порт-пароль Пав¬ла Хюлле использует своих героев для рассмотрения про-блем нравственного толка.

Книга Хюлле вышла в тот момент, когда – довольно неожиданно – проявилась потребность в шедевре отече¬ственной прозы. Тяготеющий к эстетизму, насыщенный дискуссиями о Великом Искусстве, погруженный в лите¬ратурную и музыкальную атмосферу первой половины ХХ века, роман гданьского писателя призван удовлетво¬рить эту потребность.

Дариуш Новацкий

Павел Хюлле (р. 1957), прозаик, драматург и университетский преподаватель. Лауреат многочисленных престижных премий. Его кни¬ги, в особенности дебютный роман «Вайзер Да¬видек», были переведены на многочисленные языки. «Пой о садах» – пятый роман писателя.

ФРАГМЕНТ

…История как раз вступала на мою любимую территорию вымысла, который, прежде чем стать повествованием, строился на реальных событиях; события эти, впрочем, были таковы, что вообразить их никто бы не сумел. Отец только что бросил на Мотлаве байдарку, отшвырнул за спину весло, а вместе с ним и всю свою прежнюю жизнь, и, с небольшим рюкзаком, отправился искать новую; свернув в первую попавшуюся выгоревшую улицу, он шагал среди еще дымящихся развалин домов и церквей, перепрыгивая через незахороненные трупы людей и лошадей, огибая остатки боевой техники, там и сям перегораживающие проход или перекресток; иногда его останавливали советские патрули, но ни один не мог объяснить, где находится мифический ПУР 1, в который ему следовало обратиться, чтобы получить какой-никакой паек и ордер на жилье с указанием адреса. Только в Политехническом, куда он добрался после часового форсированного марша и где подтвердили, что он может записаться на первый курс кораблестроительного факультета, однако лишь через пару недель, когда начнется набор, – только там, в его будущем вузе, ему подсказали адрес этого загадочного ПУРа, куда он и пошел, опять пешком, возвращаясь в сожженный центр по Большой аллее, где на развороченных снарядами рельсах стояли полусгоревшие трамваи с выбитыми окнами и без фар, напоминая процессию безобразных увечных слепцов. <…>
Я знал, что сейчас в любимом мною рассказе о Начале наступит переломный момент – за пятнадцать минут до закрытия ПУРа, где в узком коридоре теснилась толпа отчаявшихся людей, мой отец поглядел на пана Бешка, а пан Бешк поглядел на моего отца, и их сразу потянуло друг к другу. Бешк знал, как попасть к главному начальнику без очереди, но не мог написать заявление по-польски: на кашубском никто бы этого заявления в руки не взял, а немецкий – на немецком он когда-то нацарапал матери целых три открытки с фронта – уже не был официальным языком, немецкий в Гданьске сам, по собственному желанию, на годы исключил себя из употребления; в общем, отец быстро, на коленке, послюнив чернильный карандаш, написал то, что требовалось пану Бешку: просьбу вернуть две лошади, которые днем раньше, вместе с подводой, у него реквизировал советский военный патруль для нужд Красной Армии;и так они предстали перед лицом главного начальника ПУРа – с заявлением о возврате сельскохозяйственной запряжки и устной просьбой предоставить моему отцу место для спанья.
Ничего они не добились.
– Свободных квартир нет. Все уже занято. Прибывают постоянно. Из Вильно. Из Лиды. Из сожженной Варшавы. Из Львова. Из Тарнополя. Придется вам подождать, – обратился к отцу чиновник. – Вот вышвырнем через полгодика немцев, наверняка что-нибудь освободится. Нам весь Вжещ и Сопот надо выселить. Но пока нет поездов. Швабы повзрывали мосты и рельсы. Их бы всех в концлагеря. Пусть поживут месячишко-другой в Штуттгофе2. В дыму из крематория. В смраде бараков. Разве что вы рискнете, – чиновник на минуту снял очки в роговой оправе и стал протирать стекла, – поселиться у немецкой семьи. Тут есть один плюс. Когда они уже уедут, вы сможете похлопотать об увеличении метража, например, занять две комнаты.
Отца такое решение не устраивало. Его записали в очередники. А Бешку чиновник посоветовал плюнуть и забыть – то, что забирает Красная Армия, пропадает с концами. Как камень в воду. Увидев их унылые физиономии, чиновник добавил:
– Можете обратиться в советскую комендатуру. Настоящая власть там. Они любят иногда исполнять просьбы бедных людей. Если вас с ходу не арестуют.
А вот и вторая картина моей любимой истории о Начале: пан Бешк и мой отец перед зданием советской комендатуры – раздумывают, входить или не входить. С двумя заявлениями: от пана Бешка, с резолюцией польского чиновника, и вторым, с просьбой выдать моему отцу ордер на жилплощадь, – это заявление чиновник милостиво составил сам. Короче, они вошли. Через боковой вход. После того как их тщательно обыскали. Подождав в кладовой, где с них не спускал глаз охранник со слегка раскосыми глазами. А потом: зеркальный бальный зал особняка. Единственного в центре, который не сгорел. Расставленные подковой столы. Комендант, генерал-лейтенант Семен Микульский, во главе. По левую и правую руку от него – офицеры. Полковники, майоры, капитаны, лейтенанты. И ординарцы, стоящие за стульями. Стол ломился от еды и напитков. Из соседних, уже сожженных, но с глубокими, недавно еще полными запасов вина погребами гостиниц: «Vanselow», «Deutsches Haus», «Hansa», «Metropol», «Continental». Комендант был чрезвычайно любезен. Не успели пан Бешек с моим отцом рта раскрыть, как он усадил их рядом с собой и велел выпить вместе со всеми за победу 3 и за Сталина. Выпили. И тут только пан Бешк и отец заметили парикмахера в белой куртке. Немецкого пленного. Он, парикмахер этот, стоял позади коменданта, держа в руке хрустальный флакон с цветочной водой, и, когда тот залпом опорожнял бокал, с помощью подсоединенного к флакону шланга с резиновой грушей пшикал одеколоном коменданту в раскрытый рот. Тремя быстрыми пфф. И, уважительно, отступал на шаг за комендантский стул, под дулами двух пэпэша ординарцев. Задачу свою немец выполнял с величайшим достоинством и виртуозностью, будто все годы, что трудился парикмахером в Оруни4, готовился исключительно к этой миссии. Итак, пан Бешк и мой отец ели-пили в обществе советских офицеров; давно уже миновала полночь, было выпито за все выигранные сражения от Сталинграда до Курска, когда, наконец, разосланные по всем четырем сторонам света ординарцы вернулись с хорошими новостями и положили перед комендантом города – уже только на подпись – две официальные бумаги: в одной говорилось, что, после того как пан Бешк, крестьянин из деревни Ребехово, в течение ближайших трех дней обратится с настоящим документом в транспортный отдел, ему будут выданы две здоровые упряжные лошади, а по мере возможности еще и подвода, которую патруль, перестаравшись, ошибочно задержал. Снабжение польского народа, разоренного войной, является первостепенной задачей – собственноручно дописал комендант и размашисто расписался, а погодя подписал и ордер на одну комнату по улице Pelonkerweg для моего отца, ценного сотрудника – так значилось в документе – судоверфи. Комендант сам приложил печати, все выпили на посошок за дружбу, а также за пролетариев всех стран, немец-парикмахер в очередной раз освежил разинутый рот коменданта, и пан Бешк с моим отцом уже выходили из зеркального бального зала, взявшись под руки и поддерживая друг друга на каждом рискованном шагу, ибо на полу полно было битого стекла, как вдруг один из лейтенантов – который проспал, когда подписывались бумаги и ставились печати, а теперь, проснувшись, увидел двоих штатских, удаляющихся от стола, – вырвал у ординарца пэпэша и принялся в них палить, слава богу, не попадая, ибо другой, чуть более трезвый лейтенант, стукнул по стволу снизу вверх, так что пули только сбивали с потолка лепнину, срезали под корень хрустальные люстры, раскалывали верхние части зеркал, калечили рамы картин и рвали в клочья холсты, шарахали по окнам, и все это плюс вырвавшееся из офицерских глоток громогласное у-у-у-у-р-р-р-р-а-а-а-а-а заставило пана Бешка и моего отца пригнуться к паркету; к счастью, они уже были в дверях и еще услышали напоследок мощный рык коменданта: «Дурак, не стреляй!!! » – а через минуту оказались на ведущей к вокзалу улице между сожженными костелами Святой Елизаветы и Святого Иосифа.

Перевод: Ксения Старосельская

1 Государственное репатриационное управление (Państwowy Urząd Repatriacyjny); существовало до 1951 г.
2 Нацистский концлагерь, созданный в 1939 г. на территории оккупированной Третьим рейхом Польши в 37 км от Данцига (Гданьска).
3 Русские слова в оригинале даны курсивом.
4 Орунь – район Гданьска.