МНОГО ДЕМОНОВ

Этот роман Ежи Пильха, принятый критиками с большим энтузиазмом, обращается к двум фундаментальным мо- тивам, тождественным литературе tout court. Любовь и смерть. Вожделение и потеря. Экстаз и небытие. Мрач- ный пессимизм переплетается тут с оргиастическим рит- мом наслаждения от повествования, восхищение с издев- кой, вера с неверием. Реалистичная материя изображает жизнь польских лютеран в городке под названием Сигла приблизительно в шестидесятых годах XX века. Локаль- ность и приватность хорошо читателям Ежи Пильха зна- комы, ведь Сигла – это ни что иное, как его родная Висла, место рождения не только писателя, но и практически всего его мира. Символика „Много демонов” берет начало в протестантском богословии, а структура романа вос- ходит к литературному мифу. Безусловно, окрашенного небытием и истощением, но поражающего выразитель- ностью образов, напряженностью сюжета, темпом пове- ствования.

Жизнь сигланян на первый взгляд холодна – ибо про- тестанты экономят на отоплении – и мрачна, ибо сидят в слабо осветленных помещениях. Тут бушуют страсти и пороки, однако господствует порядок. Мир бывает либо разительно прекрасен, когда утром трава пáрит под ок- тябрьским солнцем или „мороз сковывает как хрусталь- ные тиски”, либо пронзительно уродлив. „Человек рож- дается на дне ужасной пропасти, живет неизвестно зачем и умирает в муках”. Смерть, в разных ее формах, влечет, ужасает, преследует и наведывается к героям и наррато- ру, эта едва ли не прозрачная фигура очень близка автору. Детские страхи смерть знают лучше, чем действитель- ность, чем явь. „Сени – это мрачный, леденящий бред. Умрут, умрут, умрут. Под покрытым коричневой измо- розью потолком светит слабая лампочка, кто-то крадется через сад”. Исчезновение и поиски одной из прекрасных дочерей пастора, священника Мрака, превращает „Много демонов” во что-то типа детектива. Однако, это детектив только на первый взгляд, его сутью является тайна, а на загадка. Конечно, ясновидящий почтальон указывает „по- сле пары лет раздумий” место, где „поросшая никогда не тающими коричнево-зелеными льдинами лежала темно- вишневая – настолько темно-вишневая, что почти черная – пижама младшей дочери Мрака”. Но мнимый труп пока- жется, если покажется вообще, только в проблесках на по- лях главного повествования. Это скорее такой тип исчез- новения – как показывает сам автор – который известен из фильма „Пикник у Висячей скалы” Питера Уира. Девушка является духом повествования, девичьим ангелом, оку- танным густым эротизмом, Офелией как олицетворени- ем утраченной возможности любовной самореализации. Таинственная судьба Оли – это приманка для читателей, а ее тело – предмет вечно неуловимого желания, не только мужского, но также материнского и сестринского. Под- линный ужас ощущается подспудно, в домах, в ежеднев- ной жизни, усердно преображаемой в ад. Особый демо- низм самого существования в религиозном сообществе – это парадокс, свойственный протестантам, которые нам хорошо известны из автобиографической прозы Пильха. Однако, „Много демонов” – это не мрачный хоррор. Это романтически-постмодернистское повествование о демо- нах литературы и неизбежности смерти.

Казимера Щука

Ежи Пильх (1952), один из талантливейших и наболее читаемых современных польских писателей. Автор девятнадцати книг, переве- ден на семнадцать языков. Семикратно номи- нирован к премии Нике, получил ее в 2001 году за роман «Песни пьющих». «Бездна демонов» – первый роман автора после пяти лет перерыва.

ФРАГМЕНТ

В середине прошлого века на сигланской почте работал почтальон Фридерик Мойчек, которому была известна тайна человеческой жизни, он знал куда мы идем и что будет после смерти. Верили ему лишь немногие, хотя все, что он возвещал, а точнее все, что истолковывал на основе толстого скоросшивателя, было истинно до мельчайших подробностей.
Люди умирали, болели и выздоравливали согласно его предсказаниям, наутро была такая погода, как говорил, точно предвидел душные как кладбища ветры с гор, сносящие мосты наводнения, всеохватывающий маслянистый зной и приближающиеся со всех сторон беспросветно морозные и снежные зимы.
Футболом особенно не интересовался, разве что в исключительных случаях; поэтому на предсказывание результатов уговорить его было очень сложно, но уж если на кого-то ставил, то без промаху: Реал Мадрид, Рух Хожув, Сантос, Висла Краков, да что там!, даже наша команда из первой лиги, все команды вообще, к которым обратил он свой взор, всегда забивали и всегда проигрывали ровно столько голов, сколько он хотел. Случалось это редко, так как он избегал ситуаций, в которых его дар мог бы даже не поспособствовать какому-то легкому заработку, но вообще ассоциироваться с любыми подозрительными махинациями. Ни намека на удивление: чувствовалось, что божественность Фрица не сводится к еженедельному чуду выигрыша в футбольных ставках, угадывания правильных номеров или последовательного избегания проигрышных билетов в лотерее; это чувствовалось, наверняка чувствовалось и поэтому нетактично было настаивать.
Не искушай меня, антихрист! Отойди от меня, сатана! „И, окончив всё искушение, диавол отошел от Него до времени” (Лк 4:13).
Фриц не был фокусником, который зарабатывал на жизнь своими перехватывающими дух уловками. Фриц был пророком из плоти и крови. Божьей крови и Христовой плоти. Его царство было не от мира сего. Бабла имел вдоволь, откуда – неизвестно, и это точно были не гонорары за оказание вещих услуг человечеству.
Зузе Буйок предсказал летаргический сон и пробуждение из него, Юзеку Люментигеру – трезвенность и отказ от трезвенности, Польше – коммунизм и выход из него. Все, разумеется, даром; в последнем случае не только даром, но и с изрядным патриотическим задором.
Так было со всем и так было всегда: даром, даром и еще раз даром. Никогда ни за что ни копейки, несмотря на то, что и сам нередко нес затраты, что времени посвящал сколько угодно, что рисковал здоровьем, а из-за этого и жизнью. Господь Бог, разве что, Дух литературного вымысла либо немногие другие трансценденции знают, как он надрывал свое тело, и какой урон наносил своей неземной, а поэтому особенно хрупкой личности.
К своим – что ни говори – относился серьезно, помогал чем мог с большой самоотдачей, опекался с чрезвычайной заботой и поддержку оказывал не только в болезни. К сожалению, не только нам отдавал все силы, все свое умение и горячее усердие талантливого целителя. Но также и другим, нередко притом и вовсе чужим, не из Сиглы, но из мира приходящим, а порою – этого нельзя было не заметить – возможно, и с большим воодушевлением – служил им, проблемы их решал, от разнообразных фобий излечивал, безвозвратно утраченные потери находил, от конкретных опасностей предостерегал, обстоятельную домашнюю терапию прописывал и – сказать надо без обиняков – чересчур усердно, а в особенности когда дело имел с прекрасным полом, то с крайним усердием все важные и маловажные подробности лечения пункт за пунктом оговаривал; выгодный, наконец-то выгодный поворот судьбы им предсказывал, и далее, правда, небольшие сложности предвидел, но и советовал сразу же как их преодолеть, ситуации проницательно объяснял – все тип-топ, но какой ценой? Сказать, что в ущерб своей природе, своей форме и своему состоянию это делал, значит ничего не сказать; в ущерб и легкомысленно, и как же в своем самопожертвовании неответственно – никто, например, не видел никогда, чтобы Фриц ел… Никто и никогда… Понимаете? Никто и никогда, а ведь должен был есть… Не должен? Не ел? Воздухом питался? Дела шли настолько сплошным потоком, что не было времени на бутерброд? Только небольшое яблоко на ходу? Но и этого яблока никто никогда не видел! Только о нем рассказывали. Рассказы и легенды о яблоке Фрица? Анекдоты? И то, и другое, и третье. Сотни вопросов, хотя в сущности вопрос только один. А съел ли что-то с утра наш спаситель, целитель? Яблоко на обед. Одно яблоко. Скорее маленькое, чем большое. Фриц что, только на одном яблоке в сутки держится? Выходит, что так. Свалится однажды и всему конец. Конец чудесам, конец пророчествам, конец рецептам от мыслей о самоубийстве. Фриц никогда не свалится, по крайней мере, на доходягу он не похож. И это хуже всего, ведь было бы в тысячу раз лучше, если б его слабости, старания, голод и все остальное было по нему видно. Внешне это выглядит жутко, но не опасно. Однако, невидимое, укрытое в глубине сердца и мозга, может взорваться. Фриц, впрочем, взрывался – в своих поступках.
Из дома господ Кубачке он изгнал дух при жизни болезненно, а после смерти – маниакально ревнивого мужа. Доктору Необаданэму предсказал сначала четыре, а потом, видя как разворачиваются события, семь дочерей. Господина Уйму, директора павильона минеральных вод, вылечил от влечения к мужчинам. Эмильке Моржолик выбил из головы мысли о самоубийстве. Все это при большом голоде? Не ощущал голода, потому как не ощущал аппетита? Бледное тело было так подавлено силой его духа, что не требовало даже основного рациона. Грубо говоря: неужели процессы пищеварения (не говоря об испражнении) не к лицу истинным пророкам? Не подобают им. Правду говоря, им не к лицу даже самые деликатные соматические или биологические аспекты. Фриц был духом? Руки никому не подавал; вопрос о том, касался ли его когда-либо хоть кто-то, возникает сам по себе. Наверняка те многочисленные женщины, которые его посещали? Вы бы удивились, еще как бы удивились. И непременно удивитесь, только несколько позже.
Якобы задолго до войны и за много десятилетий до падения Берлинской стены у него в скоросшивателе химическим карандашом были начертаны новые карты Европы и Азии – те, кто их видел, утверждали, что, за исключением Восточной Пруссии и Туркменистана, все было верно до миллиметра.
Воскрешал ли мертвых – доподлинно неизвестно. Но точно вернул к жизни практически мертвого любимца жены пастора – самого умного из трех парафиальных котов – Иуду Фаддея.
Гретте и Марыне – обеим коровам Юзефа из Убоча снял с вымен болезненную опухоль. Вроде бы ничего особенного, но Фриц сделал это на расстоянии.
На парализованную овчарку, вожака своры Фрау Шершеник, рыкнул страшным голосом: - Брось трость! Вправду говорю тебе: Брось трость! – и обезумевшее от страха животное, хоть трости не бросило, ибо отродясь ею не пользовалось, но на прямые лапы встало. И не только встало! Еще добрых несколько лет бродило по земле вполне исправно! А как Фрица видело или даже почуяло издалека, видно новые целебные силы в него вселялись, потому как со здоровым визгом оно удирало к черту на кулички.
Это факт, Фриц Мойчек если даже стопроцентным чудотворцем не был, дар имел. Входил в дом и безошибочно чувствовал, что электрика используется вхолостую.
– Где-то лампочка светится, хозяин! – говорил и неспешно осматривался – Где-то светится! Напролет! Белый день, до вечера далеко, а у вас как минимум одна лампочка со вчерашнего дня, а может и неизвестно как долго не погашена, хозяин!
И все домашние вскакивали на ноги да проверяли помещения, к которым была подведена электрика, и всегда, или в подвале, или на чердаке, или в кладовой, с незапамятных времен закрытой на все замки, находили напрасно тлеющую желтоватую сороковку.
Фриц заранее знал к кому придет посылка из Америки, кто из детей заблудится в лесу собирая ягоды, кто у кого украдет куб досок и в каком сарае его спрячет.
Безошибочно называл приграничные убежища, в которых прятались опрометчивые любовники, и австро-венгерские бункеры, в которых склонные к проступкам гимназисты курили сигареты.
Были, правда, и такие, кто утверждал, что Фриц секрет тока раскалывал, незаметно бросая взгляд на обороты счетчика в сенях, что о посылках знал, так как был почтальоном, и порой даже нарочно – чтобы выгодно преподнести свои пророческие фокусы – посылки задерживал; что не он один чувствовал кто из детей бестолковый, у кого склонность к воровству, кто с кем якшается и в каком убежище прячется, не говоря уже о том, где мальцы сигареты шмалят. Скептиков и маловеров было немало, а правду говоря, было их подавляющее большинство. Большинство большинством, а тайна тайной.

Перевод Антона Марчинского