ПОСЛЕДНЯЯ РАЗДАЧА

В «Последней раздаче» писатель вновь воспользовался своей излюбленной формой: на склоне лет безымянный герой произносит растянувшийся на всю книгу монолог, пытаясь подвести итог своей жизни. В этот пространный монолог вплетаются в виде отступлений и без учета хронологии различные воспоминания (сцены и картины из прошлого) – чаще всего драматизированные, а порой переходящие в диалоги. Новым элементом стал любовный сюжет: монолог дополнен письмами, которые несколько десятков лет подряд писала герою его школьная любовь Мария. Примечательно, что герой «Последней раздачи» ни на одно из этих писем не ответил, несмотря на то, что все они изобилуют страстными признаниями и заверениями в любви до гробовой доски. В процессе чтения мы обнаруживаем, что жестокость героя по отношению к Марии обусловлена его маниакальной привязанностью к идее свободы. Он многократно и совершенно сознательно менял профессию и место жительства, так и не обзавелся собственным домом и даже мебелью, принципиально жил только на съемных квартирах, не был ни с кем в серьезных отношениях дольше, чем несколько месяцев, максимум – несколько лет. Он сам признается, что «добровольно отрекся почти от всего», после чего задается вопросом: «Во имя чего? Свободы? Ерунда. Разве что эта свобода заключается в непрестанном бегстве от самого себя». Конечно, самым жестоким его бегством было бегство от Марии, а самым глупым – от живописи, от собственного таланта. Ведь как художник он подавал большие надежды, но бросил Академию художеств и начал учиться на портного. Этот выбор, как и всё в его жизни, был случайным и временным. Но имеем ли мы дело с рассказом о несложившейся биографии, о злой судьбе? Не обязательно. Что такое удачная или неудачная жизнь? Что есть сама жизнь? Такого рода вопросов – фундаментальных, конечных, чуть ли не философского масштаба – мы найдем множество. Мысливский, как бы патетично это ни звучало, пытается постичь смысл существования и тайну бытия, не предлагая при этом никаких готовых решений, не давая однозначных ответов.

Стоит обратить внимание на заглавие романа. Герой – заядлый картежник, охотнее всего играющий в покер с сапожником Матеей, но главную свою партию он разыгрывает… на кладбище, где играет (невозможно истолковать это по-другому) с духом сапожника. В какойто мере писатель отрицает зловещее слово «последний» из заглавия, что наиболее полно подтвердится в финале книги. В своем последнем письме Мария, уставшая от жизни старушка, сообщает о намерении покончить с собой. Однако это прощальное письмо отнюдь не становится последним, причем вовсе не потому, что Мария отказывается от своих намерений. Легко догадаться, откуда оно отправлено. Невозможно представить себе коду красивее, чем та трогательная любовная песнь, которую Мысливский поет в «Последней раздаче»: несостоявшиеся любовники обретают друг друга в потустороннем мире, в гораздо более приятных обстоятельствах, то есть там, где нет течения времени и где понятия молодости и красоты неприменимы.

Дариуш Новацкий

ФРАГМЕНТ

   В этот ранний час над озером стелился туман, иногда такой густой, что, стоя на нашем высоком берегу, невозможно было разглядеть водное зеркало внизу. Лишь когда встававшее на той стороне, на противоположном берегу солнце начинало рассеивать туман, постепенно показывалось и озеро. Было что-то необыкновенное в этом солнце, с таким упорством восходившем и пробивавшемся сквозь туман, который, защищаясь от него, как будто сгущался. Но, может быть, я просто забыл, как встает солнце, и теперь заново это открывал. Когда мне в последний раз доводилось видеть восход? – вспоминал я. Должно– быть, очень давно, так что память об этом стерлась.
    Я пожалел, что больше не занимаюсь живописью, а то поставил бы сейчас на берегу мольберт и попытался бы перенести это солнце на холст. У меня уже и название было готово: «Рождение солнца». Почти бессветное, лишенное лучей, утратившее тепло солнце поглощалось туманом, который словно засасывал его вместе со всем миром, так что даже у земли не было сил помочь ему. Я чувствовал его боль, его невероятные усилия, чтобы самостоятельно пробиться в этот мир. Мне казалось, что оно увлекает за собой всю землю вместе с этим бездонным туманом. И я испытал истинное облегчение, когда оно наконец появилось. А затем, двигаясь по широкой полосе как будто специально для него вырубленного леса, чтобы уже ничто не задержало его на пути к озеру, оно доходило до противоположного берега и там погружалось, смывая свои муки. И уже по водной глади, разбрызгивая этот туман лучами, явно шло к нам, так что я ощущал своеобразное напряжение, наверное, всегда сопровождающее любое ожидание, и думал: когда же оно подойдет к тому высокому берегу, где стоим мы с Оскаром? Вероятно, то же самое чувствовал и Оскар: он никогда не позволял увести себя, прежде чем солнце не подходило к нам настолько близко, что я мог сказать: «спасибо, солнце, что взошло», – а Оскар радостно лаял. Спустя несколько дней он уже сам каждое утро тащил меня на этот берег, приседал на задние лапы, и ни звука – не выл, не рычал, не лаял, а лишь поднимал голову и с тревогой поглядывал на меня. И мы ждали, когда солнце начнет восходить, и только когда оно подходило к нам, Оскар разрешал увести себя в лес.
    На другом берегу озера виднелось какое-то здание, дом отдыха или пансионат. Казалось, он был гораздо больше нашего, но даже при ярком солнечном свете различить удавалось немногое за исключением того, что он там есть. Наш пансионат был небольшим, можно сказать, скромным, однако объявление в газете завлекало тем, что уж где-где, но здесь, в глубине лесов, я точно отдохну. И я подумал, что, наверное, народу в нем будет не слишком много – кто же приедет, когда листья уже почти опали, а по утрам становится все холоднее.
    И действительно, кроме меня там жил только упомянутый пан Дионизий. Если бы не хозяйка и ее сын, который жил отдельно и заглядывал к нам два-три раза в неделю, пансионат казался бы вымершим. Я занимал весь второй этаж, а пан Дионизий – первый, поскольку ему было трудно ходить. Он тяжело опирался на палку, словно платя болью за каждый свой шаг. Кажется, он вообще не выходил гулять. Во всяком случае, я никогда его не видел – не только утром, но и днем, и вечером. Говорят, он привез с собой полную машину книг. Сын хозяйки, занимавшийся снабжением пансионата и разными ремонтными работами, а осенью, как сейчас, еще и уборкой опавших листьев, не сумел внести эти книги наверх за один раз. Вдобавок теперь в субботу вечером он должен был привозить пану Дионизию почти все газеты и журналы за целую неделю.
    Я удивлялся, как он успевает писать, если всё это читает. Иногда он предлагал мне какую-нибудь газету или журнал, где, как ему казалось, написано что-то интересное. Я благодарил его, говорил, что охотно почитал бы, но ведь я тоже приехал сюда работать, так что времени для чтения у меня нет. Кроме того, выходя прогуляться или выгулять собаку, я всякий раз слышал, как он слушает радио. Видимо, он был глуховат или просто любил включать радио громко, чтобы ничего не упустить. Есть люди, которые не любят тишину и теряются в ней, как в тумане. А может быть, тишина для них равнозначна одиночеству.
    Отойдя уже довольно далеко от пансионата, я все еще слышал за спиной это радио. По вечерам, когда начинались новости, пан Дионизий всегда усаживался в столовой перед телевизором. Он не пропускал ни дня, а порой смотрел телевизор до поздней ночи – не только новости, но и дискуссии, пресс-конференции, комментарии, интервью. При этом он переключал каналы и временами прибавлял громкость настолько, что в моей комнате на втором этаже было слышно даже через дверь. Правда, он обрадовался, когда я приехал, приковылял со своей палкой и сердечно со мной поздоровался, словно мы уже не раз встречались в этом пансионате:
 – Ну вот, будет, наконец, с кем словом перемолвиться. Ваш приезд внушает мне надежду.
    Уже на следующий день во время обеда (когда я спустился в столовую, он как раз ел второе) пан Дионизий схватил тарелку, нож, вилку и подсел к моему столику.
 – Разрешите? Нехорошо есть одному. Вы надолго сюда? А на третий день он вручил мне визитку.
 – Там и мобильный дописан – я даю его только надежным людям. Если будете в нашем городе, милости прошу ко мне. Только позвоните сперва.
    Я взглянул. Дионизий Ожелевский, больше ничего. И адрес.
 – Спасибо, – говорю. – Если только буду, непременно
воспользуюсь вашим приглашением, – и тоже ему представился. А визитку засунул в нагрудный карман пиджака. Потом, уже вернувшись домой, переписал ее в записную книжку, хоть и не совсем понимал, зачем это делаю. Ведь я бы все равно не позвонил, даже если бы оказался в том городе, где он жил. А приезжать в пансионат второй раз я не собирался. Потом я почему-то не нашел эту его визитку в моей записной книжке. Но, может, она просто прилипла к другой. Визитки иногда склеиваются, если в них не заглядывать.
    А через несколько дней он начал мне рассказывать,чтó вычитал в газетах, перейдя затем к передачам, которые прослушал по радио и посмотрел вечером по телевизору. Я с виду слушал всё это, но мысли мои были далеко, – мне удалось развить в себе такую способность, чтобы никто не догадался, что я не слушаю. К тому же он говорил с набитым ртом, так что слова, пробиваясь сквозь еду, становились неразборчивыми, словно перемешанными с этой едой, и лишь немногие из них можно было понять. Ну, а в один из следующих дней, видимо, убедившись, что мне можно доверять, он разошелся и как будто сам участвовал в дискуссии, которую накануне посмотрел по телевизору. Он возвышал голос, дрожавший чуть ли не от ярости, язвил, иронизировал, разражался саркастическим смехом, сыпал оскорблениями, а я не мог взять в толк, кому все это адресовано.
 – О чем они только думают, эти придурки? Ведь это же неучи! – и он в сердцах швырнул вилку на тарелку, но я из всего этого понял только, что речь идет о какихто придурках или неучах.
    Приблизительно в середине моего пребывания в пансионате он мне так надоел, что я начал подумывать, как бы от него избавиться. Меня осенило, что можно приходить в столовую раньше, но это не дало никаких результатов. Потом я стал приходить позже, но и это оказалось бесполезным. Ведомый каким-то инстинктом он приходил раньше или позже вместе со мной. Я даже стал размышлять, не уехать ли вообще. Ведь если за столом мне придется каждый раз выслушивать его рассуждения, то весь отдых к чертям, а я приехал сюда отдыхать.
    Как-то раз за обедом пан Дионизий снова подсел к моему столику, явно взбудораженный, ибо, еще не усевшись, как следует (ему было трудно садиться из-за больной ноги), задал мне вопрос:
 – Как вам нравится то, что нынче творится?
 – А что творится? – ответил я с нарочитой наивностью, чтобы остудить его пыл.
 – Как? – возмутился он. – Вы не читаете газет, не слушаете радио, не смотрите телевизор? Совершается история, причем на наших глазах, – и он впился в меня ожидающим взглядом.
    Я спокойно, словно мы ни о чем не разговаривали, отрезал кусок бифштекса, положил его в рот, разжевал, проглотил и лишь тогда ответил:
 – История всегда совершается на наших глазах, но не всегда эти глаза хотели бы быть нашими.
 – Не понимаю.
 – Вы и не обязаны понимать.
 – Но, может быть, я хочу. Понять – не значит согласиться. Впрочем, смотря с кем.
 – Ну, тогда я процитирую вам то, что сказал об истории один человек: «Что мне до истории? Мой мир – первый и единственный».
 – Кто такой? – рявкнул он, не скрывая раздражения.
 – Вы должны его знать.
 – Не думаю. Я не знакомлюсь со всякими придурками.
 – Это не придурок, а философ.
 – Философ? – он пренебрежительно махнул вилкой, схватил зубами наколотый на нее кусок мяса и, пережевывая его, сказал: – Вы думаете, среди философов нет придурков?
 – В таком случае, возможно, бóльшим авторитетом для вас будет офицер. Он был и тем и другим. И не какой-нибудь там, а храбрый, заслуженный, награжденный за твердость духа и мужество. Философ, офицер? – пан Дионизий на секунду пере-
стал есть, словно о чем-то задумался. Я уже решил, что офицер его убедил, но он презрительно бросил: – Ну и что с того?
    С тех пор он ни разу ко мне не подсел. И даже о погоде никогда не спрашивал, если, возвращаясь утром с прогулки, я на него натыкался.

Перевод Никиты Кузнецова