Призраки

Новый роман Лукаша Орбитовского «Призраки» свидетельствует о том, что перед нами – писатель, мастерски сочетающий богатейшее воображение фантаста со скрупулезным вниманием психолога и реалиста.
Исходная точка масштабного сюжета – волнующая сцена с маленькой девочкой и солдатом. Появляющаяся здесь впервые таинственная шкатулка становится в дальнейшем лейтмотивом всей книги. Подлинной завязки романа читателю приходится ждать еще десяток страниц – это канун запланированного на 1 августа 1944 года восстания. Кшись (прототипом которого является Кшиштоф Камиль Бачиньский, талантливый молодой поэт, погибший во время Варшавского восстания) отправляется на сборный пункт. Его невеста Бася должна сохранить шкатулку в тайне от будущего мужа. Но восстание… не начинается. Оружие не действует. Начинается другая – альтернативная – история Польши, в том числе и для Кшися, который в повествовании Орбитовского остается жив. Мы видим его на фоне реалий социалистической Польши: Кшись хочет написать актуальный политический роман, однако работа продвигается плохо. Терзают писателя и повседневные психологические проблемы – взаимоотношения с окружающими и самим собой. На втором плане – параллельный сюжет, связанный с милиционером Виктором и политическим узником Янеком.
Роман Орбитовского весьма живописен. Фантастическое повествование переплетается с реальным (и наоборот), исторические мотивы внезапно обнаруживают параллели с современностью, а масштабные портреты героев сочетаются с психологическими наблюдениями. Другими словами, Орбитовский успешно жонглирует стилями, перспективами и настроениями. Это хорошая проза (порой приближающаяся к жанру киноповествования), занимающая свое законное место в ряду важнейших текстов польских авторовфантастов.

Марцин Вильк

ФРАГМЕНТ

Кшись достал из тайника подпольную прессу, мятые экземпляры «Нового Воробья», довоенные армейские учебники и один выпущенный уже при немцах, подпольное издание «Эмоциональной психологии» Петражицкого. В глубине лежали карты и учебные материалы, а под ними были спрятаны главные сокровища – «томпсон» с длинным стволом, два «стэна», «шмайсер», пара гранат и кучка снарядов. Генерал Монтер заявил, что если у кого нет оружия, надо взять камень и добыть себе хоть что-нибудь. У Кшися оружие было.

Мгновение он постоял, склонившись над ящиком – вовсе не из-за приступа астмы – кто в такой день станет обращать внимание на астму? Кшись раздумывал, что взять, ведь оружие было не его, но в то же время глупо идти на улицу Фоха с пустыми руками. Но вдруг его остановит патруль?

День выдался теплый, «стэн» можно спрятать под плащ, хотя плащ первого августа выглядит подозрительно. Впрочем, сегодня на варшавских улицах все равно будет множество людей в плащах. Кшись знал, что кроме плащей и «стэнов» солдатам требуются также ботинки, и эти ботинки ему велено было добыть. Времени мало. Он чувствовал некоторую досаду, словно этим приказом ему дали понять, что он должен оставаться на заднем плане и обслуживать сражающихся. Хотя в его глазах читалось, что сражаться – значит убивать, Кшись производил впечатление человека, который вполне способен красиво умереть, но вот убить не задумываясь – вряд ли. Он гнал эти мысли прочь, утешая себя тем, что сейчас в Варшаве все мучаются сомнениями, все мечтают оказаться в другом месте, в другом отряде, в другом доме и подъезде, и наверняка найдется человек, который охотно поменялся бы с ним, Кшисем, местами.

Он положил на кровать две гранаты, спрятал документы и прикрыл паркетинами. Подвинул кресло-кровать и уселся на него, чтобы отдышаться. Ему не хватало Баси, прежде всего ее слов и губ, но и этого нехитрого действия тоже: раньше, когда он закрывал тайник, неизменно являлась Бася с метлой и тряпкой – удивительная предусмотрительность для такой красивой девушки. Он не мог объяснить, зачем Бася это делает, ведь донеси кто-нибудь или войди случайно в этот момент немец, никакое подметание бы не помогло – мысль о кресле-кровати и тайнике под паркетинами напрашивалась сама собой. Но Бася продолжала терпеливо подметать.

Теперь он раздумывал, где она, добралась ли уже до Паньской, а если нет, то успеет ли дойти прежде, чем все начнется, ведь не надо быть генералом, чтобы понимать, что происходит. Уже несколько дней идет мобилизация, со стороны Праги, Радзымина и Отвоцка лупит советская артиллерия, а на призыв Фишера к горожанам копать рвы явилась горсточка прохвостов. А Бася, которая никогда не хотела знать – к чему это знание? – станет ли она прятаться или отправится с Кшисем? Этот вопрос кольнул его и заполонил все тело – такой же несчастный и тощий.

Кшись умылся, рассовал гранаты по карманам, прикрыл вылинявшим пиджаком, свободно болтавшимся на его узких плечах – из огромных рукавов торчали худые запястья, а из накрахмаленного воротника – мальчишеская голова с испуганными глазами. Он выглянул в окно, еще раз взглянул на часы, потом снова выглянул – по мостовой спешили группы людей, хаотично стремящиеся к только им ведомым целям; изредка появлявшиеся в окнах лица мгновенно исчезали, выскакивавшие из темной подворотни босые сопляки тоже моментально ныряли в соседнюю. Воображение поэта дорисовало картину: вот стены домов на Холувеке лопаются, словно кожица на только что затянувшейся ране, из-под штукатурки показывается мокрый красный кирпич, подворотни вытягиваются, принимая форму древних камней, пустых отражений языческих позвонков, из них выпадают те, кто был сожран Варшавой, брошен на тарелки москалей, советских и немцев, порублен ножами из костей фольксдойчей, разгрызен, прожеван – и теперь снова целехонек, вырвался на свободу – мальчики, убиенные во время пражской резни, умервщленные морозами Сибири, застреленные в гестапо на Аллее Шуха, заморенные голодом… живой пепел недавно сгоревшего гетто показывается из нутра города. На эту картину наложилась другая, потрясшая даже Кшися: наступает мир, немцы изгнаны, освобожденные призраки братаются, находят друг друга друзья и любовники, колонны
черных автомобилей мчат на бал победителей, где оркестры мертвецов играют задорные мелодии, любовники прячутся на лестницах или спариваются у всех на виду, уверенные, что мертвым простится все, даже разврат. Разбитые легионеры играют в покер и скат, зарезанные девки с ними милуются, вернувшиеся с того света дети радостно бьют стекла в домах, уже разбитые в сентябре, пять лет назад.

А потом – еще прекраснее – призраки движутся к центру, на Маршалковскую, где сливаются в хоровод трупов, озаренный заревом победы. На всех шутовские колпаки или разноцветная одежда, в небо взлетает красное конфетти, звучит смех, играют аккордеоны, гитары и шарманки, а веселые покойникипобедители призывают живых присоединиться к этому радостному безумию, поднимают калек с колясок, выбивают из рук стариков костыли и тянут за собой, тащат в процессию солдат, их женщин, матерей, устраивают праздничный салют, быстрее, быстрее, живые и мертвые, короли и капралы, в хороводе на варшавских улицах. Нигде не увидишь ни одного печального лица, разве что морда спекулянта, фольксдойча или застывшего на короткой веревке, привязанной к фонарю, свирепо оскалившегося «синего» полицейского1. Варшава смеется, Варшава танцует, танцуют вместе с людьми животные и дома, город взмывает к небу в эти прекрасные августовские дни. Так это, во всяком случае, виделось Кшисю, который сам себе удивлялся – он еще подумал, не записать ли все это и не передать ли Басе как доброе предсказание: имей люди возможность вскрывать головы поэтов и читать по ним будущее, жизнь бы значительно упростилась. Эта мысль заставила его улыбнуться – Кшись представил себе жрецов над разрубленным черепом Поэта-пророка – и решил ничего не записывать – пора. Где бы ни была Бася, она подождет.


1 «Синей» называлась в Польше полиция периода оккупации, активно сотрудничавшая с гитлеровцами (в синей форме).