Опилки

Герой (он же и повествователь) «Опилок» – пятидесятилетний Петр Августин, торговый представитель варшавской фирмы, без конца разъезжающий по стране. Роман представляет собой монолог героя, нечто вроде последней исповеди, окончательного подведения жизненных итогов, прибылей и потерь (скорее второе, нежели первое). Перед читателем – судьба человека не реализовавшегося, на счет у которого множество поражений, разочарований и унижений. В результате несчастный коммивояжер – изображенный с изрядной долей гротеска – пышет ненавистью ко всему миру. Он проклинает своих родителей, не обеспечивших ему безоблачное детство, корыстную бывшую жену, которая, разочаровавшись в супруге, давно его покинула, мысленно поносит попу тчиков (в  поезде Варшава-Вроцлав), презирает сослуживцев и сотрудников других фирм, с которыми вынуж ден то и дело иметь дело, ненавидит людей успешных и неудачников, снобистскую молодежь и модных артистов. Перечислять можно бесконечно: Авг устин – человек весьма и весьма нервный, подверженный постоянным приступам злобы. Малосимпатичный (мягко говоря) коммивояжер обладает лишь одной положительной чертой – он большой любитель и знаток старинной музыки. Но и это не облегчает Авг устину жизнь: герой чувствует себя отрезанным от современного мира, не понимает его и  не приемлет: постсоциалистическую Польшу считает страной во всех отношениях отвратительно устроенной, а ее граж дан – такими же несчастными, как и он сам, только несравненно более лживыми. Роман Варги – откровенный и блестящий памфлет на современность. Вынесенные в заглавие опилки – та жалкая материя, что наполняет душу героя, определяет его сознание, но одновременно (а,  быть может, и преж де всего) составляет су ть мира в целом. Опилки – это заполонившая его духовная и интеллект уальная шантрапа, а также всеобщая неаутентичность, неизбывное ханжество, ширпотреб, идиотизм, зависть и торжествующий цинизм. Разумеется, перед нами – картина сознательно преувеличенная и карикатурная, но весьма и весьма убедительная. Финал книги, в котором совершается прест упление (по су ти, немотивированное) звучит своего рода мементо. Писатель у тверж дает, что социопатия и хроническая ненависть к ближним – не просто симптомы депрессии: они мог у т повлечь за собой настоящий криминал.

Дариуш Новацкий

ФРАГМЕНТ

Я коммивояжер излишества, моя профессия – разъезжать по Польше и без всякого желани я встречаться с незнакомыми людьми, проводить с ними время, которое имеет свою тверду ю цену, хоть не приносит никакой ощутимой пользы, а затем возвращаться в Варшаву или отправляться дальше. Я профессиональный паломник, чьи паломничества, сотни почти ежедневно преодолеваемых километров оплачиваются аккордно. Паломничества я совершаю по Польше, и это худшее – из всех возможных – возмездие за грехи, хотя что удивляться, если тот, кто обрекмен я на эту участь, слышал мою исповедь. (...)
Полагаю, что в процессе своей профессиональной деятельности (назовем это так – не без некоторого пафоса) я посетил около сотни городов, главным образом, конечно, средней величины; в этом году я побывал в тридцати шести, то есть среднестатистическ и – три города в месяц, но статистика всегда больше темнит, чем проясняет: некоторые города я посещаю по несколько раз в год, и, разу меется, это как раз крупнейшие метрополии (конечно, в масштабах страны).
Я точно знаю, где был и сколько раз, потому что все поездки записываю в специальную тетрадку в твердом переплете; учет я веду, разу меется, не из сентиментальности, а чтобы не ошибиться, выставля я счета за свои путешествия – мне ведь возвращают деньги за билеты (к сожалению, только вторым классом, но зато поездами «Интерсити», разница, правда, невелика, потому что они все равно опаздывают), и за гостиницу (конечно, не выше трех звезд). История моей жизни – вот эта тетрадка с датами и колонками цифр (...).
Я не учитываю расходы на еду – за нее я плачу сам, так что питаюсь средним классом по средней цене, – и представительские, то есть, как правило, кофе в  кафе, обычно сетевом, каком-нибудь «Старбаксе» или вроде того – мои контрагенты предпочитают встречаться в сетевых кафе, это поднимает их в собственных глазах, и потом, плачу ведья, а всегда приятнее принять приглашение в «Старбакс», чем, скажем, в «Марысеньку».
В сетевых кафе они ощущают себя высококвалифицированными работниками, дело ведь даже не в том, что порция кофе там больше, а вместо усталой женщины с запущенной стрижкой, которая вяло ставит на столик чашку, их бодро призывает к стойке молодой обслуживающий персонал – нет, фокус в том, что клиенты ощущают себя там высококвалифицированными работниками: каждый неудачник с картонным стаканчиком кофе латте, делающий вид, что дико спешит, производит впечатление высококвалифицированного работника. Все, с кем мне доводилось общаться, всегда договаривались о встрече в таких кафе – картонный стаканчик с кофе латте позволяет им повысить свой статус с «никто» на «никто+», и потом они надеются, что их увидит кто-нибудь из знакомых, тоже встречающихся с коммивояжером вроде меня. Уж я за свои поездки насмотрелся на этих наду тых парней и пыжащихся девчонок, которые несутся по улицам, держав руке картонный стаканчик, якобы в ужасной спешке, опаздыва я на неимоверно ва ж ные встречи, словно бы сообща я всем и ка ж дому: я горожанин, су перпрофессиона л, все мое врем я отдано работе, я встречаюсь только с л юдьми своего у ровн я, и тот, кто не спешит и не пьет кофе со вспененным молоком, купленным там, где покупаю его я (пускай даже цена каждый раз едва не доводит меня до слез), недостоин моего внимания. Девочек утешает лишь то, что деньги они тратят только на воду и кофе (если говорить о том, что с некоторой натяжкой можно назвать питанием), а также (некоторые) – на ментоловые сигареты, хотя это как раз все реже; все без исключени я тощие, они балансируют своими бледными, на грани истощения, телами, и вечную борьбу с собственным телом компенсируют несимпатичностью: за все время работы я  ни разу не встретил симпатичной контрагентши, все до единойх удые, не скрывающие брезгливости при виде – пусть и по долгу службы – пятидесяти летнего обладателя лишнего веса и аннексирующей все новые территории л ысины.
В сетевых кафе имеется беспроводной интернет, и мои контрагенты неизменно являются на встречу с ноутбуком, который сразу же поспешно включают, хотя необходимости в этом нет никакой, но ноутбу к всегда находится в режиме ожидания, достаточно тронуть клавиатуру, и на их лицах читается тень удовлет, ворения, вскоре переходящая в иллюзию сосредоточенности.
Я передаю документы им, они передают документы мне, я просматриваю их документы, а они – мои: надо только поставить подпись, да и то не всегда, в ноутбу ке – ну никакой надобности, все детали обговорены заранее, как раз благодаря Интернет у; я на встречах ноутбуком не пользуюсь – он нужен мне, чтобы вечером, в гостиничной тиши, прислушиваясь к звукам улицы и гудению лифта, проверить почту и отправить в центральный офис отчет об очередны х блестящи х дости жени я х нашей фирмы.
Итак, мы сидим со своими стаканчиками кофе латте, некоторое врем я молча просматриваем документы, ставим свою подпись, да и то не всегда – иногда нужно просто передать предложения, я передаю, они принимают – словно заказное письмо на почте, – а затем передают своему начальству, то есть тем, кто обладает реальной властью, в сущности, я просто почтовый голубь, но не белый, а серый, уличный. Люди, с которыми я встречаюсь, обычно никакой властью не обладают, это не более чем курьеры, рассыльные, гонцы, перебегающие от одного сетевого кафе к другому и от имени своих работодателей встречающиеся с такими, как я, хотя, конечно, они стараются произвести на меня впечатление, сделать вид, будто от них что-то зависит, надуваются, точно индюки, разворачивают вылинявший павлинийх вост, из которого начальство повыдирало уже почти все перья. Ничего от них не зависит, как, впрочем, и от меня, все это только видимость, правда, они младше меня, им чуть за двадцать, максимум тридцать, они действительно в дети мне годятся – только-только начал и трудное восхождение на вершину, и им кажется, что рано или поздно они до нее доберутся, а я знаю – что ничего подобного, им предстоит на долгие годы застрять на узкой скальной полке, судорожно цепляясь за нее, чтобы выжить.

Перевод: Ирина Адельгейм