К солнцу

«К солнцу» – продолжение романа «Бамбино», прекрасно принятого критикой и читателями. Эти две книги можно чи-тать и по отдельности (то есть оценить вторую можно и не бу-дучи знакомым с первой). События разворачиваются в Ще-цине, в наши дни, ретроспективные же фрагменты переносят
читателя в восьмидесятые и девяностые годы ХХ века. Ис-ходная точка повествования – приезд Магды, которая хочет попрощаться с тяжело больной теткой, своей единственной родственницей. Лет двадцать назад Магда уехала за грани-цу, сперва в Берлин, затем в Лондон. Теперь она живет под Амстердамом, работает программистом в крупной фирме и ощущает себя гражданином мира. Неожиданная поездка в Щецин, в особенности встреча с другом детства, Томеком, заставляет Магду многое вспомнить и подвести некоторые итоги собственной жизни. На сцене появляются и другие фигуры – сотрудница Щецинского университета Сильвия (жена Томека), ее начальница, профессор, пани Малгожа-та, а также Марек, аспирант последней. У Марека, несмот-ря на двадцать пять лет разницы в возрасте, завязывается с научной руководительницей роман. Важную роль играет также отец Марека, в свое время активный деятель местно-го отделения профсоюза «Солидарность». Книга Инги Ива-сюв представляет собой череду кратких эпизодов прошлого и настоящего, связанных с перечисленными персонажами. В этом многосюжетном романе переплетаются явь и сон, сюжеты социально-психологические и эротические. В целом автор придерживается традиций реализма, избегая однако буквализма и конкретики. Инга Ивасюв стремится понять своих героев (их мотивы и устремления), но прежде всего ее интересует тот коллективный опыт, который сформировал поколение поляков, родившихся в начале шестидесятых го-дов ХХ века.

Дариуш Новацкий

ФРАГМЕНТ

– Хорошо, что ты при-ехала, детка, – успела ска-зать Уля, и ее слова еще звучат в пустой палате в то время, как Ули там уже нет, ее везут в операционную; постель не засти-лают, для этого есть санитарки, вооруженные арсеналом ве-дер, тряпок, всевозможной химии; Магда что-то машинально поправляет, потом встречает взгляд женщины, лежащей у окна – испытующий, неприязненный, так поначалу кажется девуш-ке, но потом она приходит к выводу, что ошиблась. Две сани-тарки, неопределенного возраста, усталые, вкатывают тележки: на одной серые холщовые тряпки и голубая пленка, на другой
– дезинфицирующие средства; принимаются стелить кровать напротив. Больная у окна – страдальческим голосом, слова едва протискиваются меж спекшихся губ, – просит подать ей мок-рое полотенце. Магда подходит к умывальнику, смотрит на свое отражение и видит в зеркало, что взгляд у женщины отсутству-ющий, равнодушный, безучастный. Она разве что фиксирует происходящие в палате изменения – кого-то увезли, кто-то во-шел, кто-то выйдет, что-то внесут, велят проглотить, отключат, подключат, воткнут, разбудят, поинтересуются самочувствием, словно сами не видят, словно нет в их распоряжении всех этих бесчисленных анализов, снимков терзаемых изнутри тел, ре-зультатов шпионажа за внутренностями. И потом – накатыва-ющая непредсказуемыми волнами боль, сводящие внезапными судорогами воспоминания, равнодушие. На пороге Магда огля-дывается и говорит : – До свидания; больная не отвечает – мо-жет, задремала; абсолютная тишина, на заднем плане – позвя-кивание, запах вареной картошки, капусты, дезинфицирующих средств и мочи, а может, чего-то другого – пока находишься снаружи, не разберешь: вот если побыть тут подольше, через несколько дней начнешь распознавать ритмы, вкусы и запахи. Магда заглядывает сюда лишь на мгновение, движется по каса-тельной и способна лишь уловить напряжение чуждости, внут-ренне ежась от напора незнакомых ощущений. Посреди шум-ного города – анклав мертвой тишины, трещина застывшего
времени: мало кто знает, как с ней обращаться – разве что те, в конце цепочки, что навещают очередное поколение уходящих – привычно и мудро. Санитарки уже перебрались в соседнюю
палату, накрывают пустые кровати пленкой – словно продукты в магазине, такое ощущение, что это какой-то свихнувшийся на почве гигиене склад, – думает Магда, глядя на стеклянную дежурку медсестер, просторную и светлую, с нежно-зелеными стенами. Интересно, чем там пахнет? Женщинами? Шокола-дом? Кофе? Молочной кашей? Кровью? Усталостью?
Магда идет по пустому коридору; наверное, надо спуститься на первый этаж, туда, где операционные, собственно, даже не на первый, а еще ниже. Там же находится и реанимация, Магде не хочется туда идти, она еще помнит, как навещала дядю Романа – приехала специально, вот как сейчас, и напрасно, потому что Томек вовсе не нуждался в поддержке. Женщины и мужчины, обнаженные грудные клетки, работающие приборы, включен-ный днем и ночью свет, по обе стороны постелей несчастных
больных – медперсонал, отводящий глаза. Теперь все должны быть иначе, но Магда уверена: ничего не изменилось, место все то же, только коридор отремонтировали, прикрыв старые слои страданий новой краской, но на двери – по-прежнему звонок, а за дверью – пациенты под специальным надзором – чтобы не позволить жизни вытечь безнаказанно, наблюдать за жизненны-ми функциями, любой ценой – даже если они кого-то доконают, светя ему сутками напролет в глаза лампами и смертью соседей
по палате – в конце концов, в больнице случается и умирать, нельзя требовать слишком многого. Смерть не переспоришь. Вдруг Улю туда положат… плотные шторы в ее квартире, кото-рые тетка каждые двадцать лет меняла на еще более плотные – она всегда страдала светобоязнью. Жалюзи вешать не хоте-ла – предпочитала расписные ткани. В высокие больничные окна солнце заглядывает слишком рано, даже в это время года, а летом – еще хуже, просто кошмар. Пациентка слева что-то го-ворила про магнит – магнит для жалюзи который надо взять у сестер в дежурке, у них, мол, есть, тут-то всё растащат… Что за магнит? Зачем он? И защитят ли эти несчастные жалюзи, хотя бы и с магнитом, глаза от боли? Кто может утащить этот магнит, кому он нужен? А кому нужны держатели для туалетной бумаги
– зачем их откручивают? Сейчас цепляющиеся за деревья раз-ноцветные листья образуют своего рода фильтр, солнце низкое, блеклое, всего на несколько часов заглядывает в эти огромные окна. Никуда от него не скроешься; если внутренние препоны, предвестники последнего отдаления, не отгораживают тебя от мира сего, остается разве что отвернуться к стенке, да и то, если не мешает капельница. Но, может, изнутри все выглядит иначе, – утешает себя Магда, – может, это просто я такая трусливая.
Со стороны вижу то, на что они, тут, не обращают внимания. Может, пациентов хранит мягкая оболочка тел, тканей, обез-боленных лекарствами. Хоть бы так. Хоть бы так. Уля и тетка Анна любили повторять свои мечты вслух, заклинали судьбу, кивая головой в такт словам: «Хоть бы тебе, детка, повезло»,
– эта фраза вторила всякому ее шагу – будь то новая работа, переезд, знакомство. Потом эти фразы, неизменно начинающи-еся с «хоть бы», твердила уже одна Уля. По телефону, но навер-няка кивала при этом головой.
Может, вернуться в палату? Надо подождать, узнать.... К Маг-де вдруг обращается медсестра – неожиданно ласково, словно к давней знакомой: «Бабушку еще оперируют, вы идите, вер-нетесь попозже, после обеда, нет смысла ждать». В кино все иначе, – вспоминает Магда, – после операции всегда кто-ни-будь выходит к родственникам – произносит несколько меди-цинских терминов, хлопает по плечу; хорошо хоть медсестра так терпелива, и слова ее звучат так душевно, почти как в кино
– это нужно ценить, в конце концов, при их зарплатах не при-ходится ждать особого к себе внимания, да и сколько можно вот так, ласковым альтом, успокаивать растерянных девушек? Дочерей, не привыкших навещать матерей, братьев, сбежавших из дому за тысячи километров, коллег, спешащих перейти на другую сторону, туда, где смерть пока еще – только пустой звук, любопытных соседок, собирающих сплетни. На сколько меся-цев, на сколько лет хватит этой ласки? Сколько можно делать
вид, что мужик, купивший матери в аэропорту мишку коала, – это в порядке вещей, он хороший сын и достоин сочувствия? Коридор недавно отремонтирован и, к счастью, не вызывает (у читательниц Фуко, разумеется) этих странных ассоциаций с тюрьмой и войной. Бежевая стена сворачивает и приводит
к комнате, где стоят столики, кофеварка, и где сидят люди в ха-латах и спортивных костюмах рядом с людьми, одетыми праз-днично. Почему в больницу ходят, точно в церковь? В белой сорочке, в белой блузке? Для кого эта праздничность, эта дели-катность, этот маскарад?