Балладины и романсы

Заглавие романа Игнация Карповича отсылает сразу к двум шедеврам польского романтизма. Поэтический сборник Ада-ма Мицкевича «Баллады и романсы» положил начало этой эпохе в польской литературе, «Балладина» же – одна из лучших драм другого романтика, Юлиуша Словацкого. Разъ-яснить название несложно – труднее объяснить, что за текст предлагается читателю. Почти так же трудно, как объять все то, что скрывает в себе понятие «Польша».
А между тем, речь пойдет именно о Польше, ибо туда на-правляется группа небожителей – Иисус, Осирис и Люцифер, а также обитатели Олимпа. Зачем они спускаются на землю? Во-первых, – продемонстрировать, что трансцендентальные существа – отнюдь не фантазия. Во-вторых, – возродить цен-ности, вытесненные попкультурой – универсальной религией эпохи глобализации. Однако реализовать этот благородный замысел оказывается не так просто богам: единственное их отличие от людей – бессмертие (впрочем, лишь в физичес-ком – или метафизическом смысле этого слова, и до поры до времени).
Роман открывается монологом китайского печенья, носи-теля «экзистенциальных принципов», которыми якобы ру-ководствуются некоторые земные герои книги, связанные семейными и дружескими связями. Среди них, в частности: бывшая медсестра Ольга – одинокая женщина пятидесяти лет, над которой тяготеет клеймо убийцы (в свое время она помогла уйти из жизни одному из безнадежных больных); ее племянница Анка, словно сошедшая со страниц глянце-вого журнала; подросток Янек – тип весьма асоциальный, а также Бартек и Рафал – университетские преподаватели, усомнившиеся в целесообразности своих научных изыска-ний. Все они по-своему несчастны и все мечтают радикально изменить свою жизнь. Все жаждут чуда. Смогут ли им помочь участники небесной экспедиции?
Скажу лишь, что в своем ироническом трактате на тему сов-ременной ментальности Карпович умело избегает поп-куль-турных капканов. Он ловко избегает общих мест и предла-гает читателю совершенно неожиданные повороты сюжета. Философский подтекст находит свое выражение и в поэтике романа – трагифарсовых интонациях, жонглировании стиля-ми, мозаичной композиции. Другими словами, перед нами, пожалуй, наиболее любопытное (в контексте отечественной литературы) описание постсовременного этапа на террито-рии посткоммунизма.

Марта Мизуро

ФРАГМЕНТ

ИИСУС
Меня зовут Иисус. Иисус Христос, сокращенно – Ихтус. Я пользуюсь огромной популярностью – вот уже две тысячи лет занимаю первые позиции во всех рейтингах. Главным обра-зом, фигурирую в Библии – величайшем – не считая «Волос» – мюзикле всех времен и народов.
Я – бог, единственный бог. Я – врата и путь. Я – свет и спасе-ние. Я – пастырь. Честное слово!
Я един в трех лицах. Другими словам, единственным богом являются также мой Отец и Святой Дух. Мы составляем единое целое, хоть и существуем по отдельности. Идея неплохая, но уж больно все это запутано. Я всегда говорил Отцу и Голубице, что люди запутаются. Те, что обладают недюжинным и гибким умом, конечно, разберутся, но остальным – дуракам и лентяям – это не осилить. Я предлагал подождать с этой Единой Трои-цей и vice versa – пускай люди сперва поймут, что в мире не три измерения, а больше, а квантовая физика – лишь первый шаг на пути познания. Но мои две трети категорически возражали. Мол, утаить тройственность единства и единство тройствен-ности – значит солгать, а строить религию на лжи – большой риск (история знает немало прецедентов). Мол, правда и исти-на – единственный путь к спасению. Кстати, правда и истина, – это тоже я.
Конечно, вышло по-моему. Я ведь, как ни крути, всезнающий. Не подумайте, что я так уж злорадствую, что оказался прав. Просто каждый бог должен считаться с уровнем своей потен-циальной паствы и ступенью эволюции, на которой та находит-ся. Если на дворе каменный век, не станешь ведь провозглашать право каждого право на доступ к интернету и спам. Мы спо-рили еще когда утверждали окончательную редакцию декалога. С моей точки зрения, он получился излишне консервативным и слишком затянутым – в конце концов, не у всех хорошая па-мять. Но они стояли на своем. Десять пунктов – и ни одним меньше. Но если пунктов аж десять, послание никогда не полу-чится цельным и эффективным. Во-первых, можно соблюдать десять заповедей и быть плохим человеком. Во-вторых, дека-лог чрезмерно привязывал нравственность и справедливость к идее семьи, а семья, как известно, хороша лишь на фотосним-ках, к тому же это явление историческое, эволюционирующее, изменчивое.
Еще одна проблема – язык. Я призывал две трети меня не использовать ни иврит, ни арамейский – эти языки обречены на вымирание, что ясно показывали прогнозы и компьютер-ные симуляции. Давайте, – предлагал я, – подождем пару сотен лет. Я – бог любви, и мой символ веры должен быть выражен на языке любви, желательно по-французски. Но они (то есть я) – уперлись, и все тут. Мол, нечего ждать. – Ну, – говорю, – мо-жет, тогда хоть по-английски? Не будет проблем с переводом. – Но я (то есть они) стояли на своем.
Устройство мое – также штука непростая. Я – и бог, и че-ловек. Две разные природы, заключенные в одном теле – со-гласно постановлению Халцедонского Собора – я подчинился этому решению, о котором, впрочем, узнал спустя четыреста лет после смерти (в связи с юбилеем творческой деятельности).
Сама по себе идея двойственной природы любопытна, да и ре-ализована неплохо, но и тут мне не удалось настоять на своем. С моей точки зрения, воскресение – чудовищная ошибка. Сле-довало отказаться от этого наследия древних египтян. Чтобы стать добрее, люди должны понимать: после смерти их ничего не ждет – не существует ни рая, ни Страшного суда. Даже если кто-то и попадет на небеса, то лишь в качестве бонуса, награды для тех, кто ничего не ждал.
В общем, я – своё, а мои две трети – своё. Мол, без рая и ада людей лучше не сделать, души не спасти, и вообще полный ка-пец. И что же? Я снова оказался прав. Я есмь бог, и даже когда мои две трети со мной же и спорят, все равно знаю, чем дело кончится.
Поэтому я намерен спуститься на землю и умереть. Никакой театральности. Никакого креста, никаких мук. Проверено – это не работает. К идее распятия человек был не готов. Я пред-почитаю катаракту, ревматизм и всевозможные старческие недуги. Спуститься я планирую вместе с Нике, которой прина-длежит мое сердце. Откажусь от всемогущества, стану ходить по магазинам и болеть гриппом. Совершать скромные добрые поступки – никаких чудес. Буду платить за квартиру и восемь часов отсиживать на работе.
Я – антропофил. Люблю людей. Возможно, потому что на-делен чувством юмора. Любовь без него невозможна. Одну из заповедей я пытался заменить таким призывом: «Смейся каж-дый день, а в день воскресный – смейся вдвойне. Смех – врата добра, бальзам на душу и око спасения». Не прошло.
Спасение – точка, в которой сходятся все измерения, туда я и намерен вести человечество. Причем это точка материи, потому что вне материи, какое измерение ни возьми, нет ниче-го, кроме ультимативного измерения. Я верю в апокастасис, во всеобщее спасение. Никакого ада с его пучинами и пламенем. Тут я остался в меньшинстве. Две трети меня настаивают на Страшном суде. Я доказываю, что Творение есть добро, а сле-довательно, на каждом, даже самом никчемном существе лежит его печать. Но трудно переубедить большинство, особенно на-ходясь с ним в единстве.
Честно говоря, последние столетия заставили меня усомнить-ся в апокастасисе, да и в себе самом, то есть в одной трети себя. После событий в Красном море я впал в депрессию. Нике рас-сказала мне о планах Зевса. Они не слишком пришлись мне по душе. Потом Нике ушла, а я продолжал сидеть, повесив голо-ву и пребывая в отчаянии и растерянности – и вдруг пережил озарение. Я понял, что планы олимпийцев не противоречат моим, совсем наоборот! Поймите, я никогда не считал, что бог должен быть один: просто я остался в меньшинстве, что само по себе парадокс. Я всегда считал, что с другими богами нужно сотрудничать, а не бороться. Мне кажется, греческий план дает нам всем еще один шанс. На сей раз я не стану повторять пре-жние ошибки – еще раз повторю: отменяем воскресение, отка-зываемся от ада, рая и чистилища, ликвидируем десять запове-дей. Требуется что-то значительно более простое. Достаточно одного пункта, можно с примечаниями. Например: каждый имеет право на счастье. На смех. На ошибку. На любовь. Кому что нравится.
На этот раз у меня получится. Я – Пантократор, альфа и оме-га, всемогущество и вечный свет. Я врата и храм. Знаю, что не-чего лопаться от гордости, но иногда стоит вспомнить, кто ты такой.
Я обрел надежду. Надежда, как это ни прискорбно, – одно из несчастий, выпорхнувшее из ящика Пандоры. На самом деле – бочки. Если честно …
Я привел себя в порядок, переоделся и помчался к Нике. Рас-сказал ей все, а заодно познакомился с Афродитой. Она еще красивее, чем рассказывают. Нике призналась мне в любви. Мы спустимся на землю вместе. Сразу после праздника Афины и Осириса.
Мы с Осирисом – старинные приятели, c давних времен, еще до распятия. Он был первым богом, восставшим из мертвых. Кстати, недалеко от Голгофы, на самолете – час, на ангельских крыльях – еще быстрее.
Итак, мы спускаемся. Небеса расступаются в последний раз. Занавес поднимается. Аллилуйя.
Бегу к ювелиру – хочу просить руки Нике. Мне нужно коль-цо; может, подобрать что-нибудь из адаманта?