Аллея независимости

Аллея Независимости – главная трасса, соединяющая центр Варшавы с ее южными окраинами. Проходит эта улица и че-рез район Мокотов, где живет Кристиан Апостата – глав-ный герой нового романа Варги. На Мокотове он родился в 1968 году, и на Мокотове провел практически всю жизнь.
Дружил с соседским мальчиком Якубом Фиделисом, вместе с ним учился в католическом лицее св. Августина – все на той же Аллее Независимости.
Дружба их продолжалась четверть века. Варга в своей книге повествует о перипетиях двух молодых людей, пути которых постепенно расходятся. Фиделис, танцор, добивается огром-ного успеха, его имя не сходит со страниц глянцевых жур-налов. Апостата – непризнанный художник-концептуалист, по сути не сумевший реализовать свой талант. В то время, как первый купается в славе и богатстве, второй словно бы погружен в летаргический сон: вся жизнь Кристиана – это пиво и порносайты. Однако Варга не ограничивается соци-ально-психологическими задачами. Название варшавской улицы становится в книге метафорой, символом. Автор стре-мится рассказать о судьбах поколения, взрослевшего вместе с обретением Польшей независимости. Писателя интересует, как поляки воспользовались этой свободой, особенно в сво-ей частной жизни. Еще более важным представляется незри-мое присутствие Августина Блаженного (хотя повествова-ние ведется от третьего лица, над Аллеями Независимости витает дух «Откровений»). Два разных пути, которыми идут Апостата и Фиделис не ведут к «новой жизни» (в отличие от того, как это происходит у Августина). Дожив до сорока, оба погибают: Кристиан – в авиа-, а Якуб – в автокатастрофе. Говорящие фамилии героев, некоторые мотивы и сюжетные решения позволяют трактовать новую книгу Варги как совре-менный трактат о тайне человеческого бытия.

Дариуш Новацкий

ФРАГМЕНТ

И тогда он начинал размыш-лять, как так получи-лось, что он уже не слишком молод, а ведь был же когда-то... Куда подевались дни, месяцы, годы, когда он просто жил, а не занимался чем-то дру-гим, даже если ему казалось, что это другое более ценно, неже-ли жизнь как таковая? Его творчество было адресовано узкому кругу, и чем больше Кристиан старался развиваться как худож-ник, тем сильнее деградировал, уходил в глубокую нишевость и безвестность, быть может, потому что не умел создать из сво-ей жизни хотя бы подобия произведения искусства, в отличие от Якуба Фиделиса, который свое существование превратил в перманентный спектакль: можно называть жизнь Якуба Фиде-лиса цирком, искусством dell’arte, но все же это было искусство, а вот за умение медленно угасать и погружаться в забвение, не дождешься ни премий, ни аплодисментов. Кристиан понимал, что его время безвозвратно миновало. А время Якуба Фиделиса тянулось уже многие годы и отнюдь не собиралось кончаться, – констатировал Кристиан, скорее с какой-то странной мелан-холией, чем с ожесточением или завистью.
Быть может, самое большое мое творческое достижение – то, что я когда-то знал Якуба Фиделиса, Главного танцора Речи Посполитой, – думал Кристиан, – и в незапамятные времена пил вместе с ним пиво на скамейке; со словами «там еще как минимум две затяжки» мы передавали сигарету из рук в руки, докуривая ее чуть ли не до самого фильтра, в лицее сидели за одной партой и делились завтраком, списывали друг у друга, а если один заболевал, другой навещал его и рассказывал, чтó задано.
Пивом Фиделис больше не увлекался – конечно, не по причи-не своего элитарного статуса (он как был, так и остался эгали-таристом), а из-за диеты – приходилось поддерживать форму. Бокал-другой хорошего красного вина не повредит, но о том, чтобы регулярно баловаться пивком, не могло быть и речи – живот Фиделиса должен быть плоским, как мир. Как мир, в ко-тором Фиделис жил и творил. Творил свою легенду. Легенду, которая переживет его и станет символом возрожденной, неза-висимой Польши.
Точно так же обстояло дело с курением, которое Фиделис бросил с большим сожалением, поскольку сигареты всегда были для него символом некой личной свободы – особенно во времена нового крестового похода против никотина. Ну, что поделаешь, другого выхода нет, с одышкой и кашлем мно-го не натанцуешь, да и зубы потеряют свою ослепительную белизну. Главное – мотивация, – сказал Фиделис в одном из интервью, посвященных борьбе с курением. С мотивацией тут было все в порядке. Не то, что страх заполучить рак легких. Рак легких танцам не конкурент. Фиделис однозначно предпочитал второе.
Кристиан порой размышлял о собственной смерти, которая рано или поздно должна была случиться: он ждал и надеял-ся, что смерть повторит судьбу второго пришествия Христа, которое все предсказывают и которое все никак не наступает и, похоже, произойдет скорее поздно, нежели рано. Разуме-ется, Апостата знал, что в конце концов умрет, и иногда заду-мывался, когда и при каких обстоятельствах это случится. На бирже его страхов и маний подскакивали акции то сердечно-сосудистых заболеваний, то новообразований, а иногда вдруг на первый план выходила автомобильная авария, затем, для разнообразия – общая старческая дегенерация всех внутрен-них органов, и, для пущего разнообразия, – наследственный инсульт. Однако авиакатастрофа, вроде, ни в одной из фанта-зий не фигурировала – распространенный парадокс: ипохон-дрики становятся жертвами вовсе не тех заболеваний, которые они себе придумали, женщины выходят замуж не за тех муж-чин, о которых грезят, люди выигрывают в лотерею не те де-ньги, на которые уже положили глаз. Кристиан думал о смерти довольно часто и удивлялся окружающим, которые, казалось, и мысли такой не допускали. Окружающие Кристиана люди не принимали смерть в расчет. Что и удерживало их на этом све-те. Потребности в метафизических ощущениях они удовлет-воряли при помощи желтой прессы; там на первой странице всегда кто-нибудь погибал – весьма эффектно и трагически, но смерти эти бывали столь абсурдны, аварии столь курьезны, болезни – столь экзотичны, что становилось совершенно ясно:
с обычным человеком ничего подобного случиться не может. Из области метафизики смерть перешла в область развлечений, и в этом заключалась ее величайшая победа над жизнью.
В последнее время Кристиана Апостату удерживал на этом свете интернет-эксплорер.
Якуба Фиделиса удерживали на этом свете танцы и интер-вью.
Касю Кривляку удерживала на этом свете очередная любовь.
Каждый справляется, как умеет.
Кристиан Апостата порой размышлял об этих, не слишком пользующихся популярностью метафизических проблемах и ждал. В ожидании смерти он убивал время.
Когда же они виделись в последний раз? Тогда ли, когда Якуб прославился и стал Человеком-которого-показывают-по-телевизору? Фиделиса узнавали в магазинах, на улицах, в кафе, в такси – глянув в зеркальце заднего обзора, водитель заводил обычную шарманку: – А вы случайно не…? – На что Якуб отвечал: – Да, это я, только никому не говорите, хе-хе, – и подмигивал. – Тогда водитель просил автограф – не для себя, конечно, а для жены или дочки, больших поклонниц Якуба; Фиделис спрашивал, как их зовут, лез во внутренний карман пиджака, где у него (совершенно случайно) оказыва-лось несколько фотографий – облегающее трико, изящный прыжок, одна рука на бедре, вторая выброшена вперед. Пря-миком в светлое будущее.
Фигура Якуба Фиделиса сплачивала вечно разобщенный польский народ. Якуба Фиделиса знали таксисты, знали про-давщицы в маленьких магазинчиках, кассирши в гипермарке-тах, вертевшиеся в своих памперсах на неудобных стульях – да-да, они тоже знали и любили Якуба; знали его полицейские, знали преступники, водитель, электорат правых и левых, и уж тем более знали его либералы, верующие и атеисты, профес-сора и рабочие – все знали Фиделиса и тянулись к нему. Они уважали его, потому что знали – нельзя ведь уважать того, кого не знаешь; вот если кто-то известен, значит, заслуживает ува-жения, значит, он что-то значит, значит, сам своей значимости добился.
Хочешь, чтобы тебя уважали – сам себя уважай, – сказал Кристиану Якуб, когда они виделись в последний раз. Фи-делиса уважали, и ему никогда не приходилось долго стоять у стойки в ожидании коктейля – тот появлялся сам собой, да еще ластился, уговаривая себя выпить, а Кристиан стоял и ждал своей очереди, поскольку ни один бармен Кристиана не уважал – наверное, потому что Кристиан сам себя не уважал. Относи-тельно самого себя у него имелось множество сомнений, пере-межаемых короткими мгновениями внезапных приступов са-моуверенности, но самоуверенность эта напоминала польский католицизм – вспыхивала по большим праздникам.