Заоблачье

В 2009 году вышел роман Иоанны Батор «Пяскова Гура» – удивительное повествование о рождении и распаде социа-листического общества, основанного на принципе всеобщего равенства. «Заоблачье» – продолжение той истории – рас-сказывает о мире, которым движет разнообразие.
«Пяскова Гура» заканчивается сценой автомобильной ава-рии, в которую попадает сразу после окончания школы До-миника. Доминика – олицетворение непохожести на других: примесь еврейской и русской крови, подруга-лесбиянка, лю-бовник-ксендз...
После аварии Доминика несколько месяцев проводит в Гер-мании: кома, пробуждение, затем долгая реабилитация. По-кинув больницу, Доминика решает не возвращаться в Польшу. С тех пор она скитается по миру, подгоняемая смутной тягой к бродяжничеству. В Германии устраивается на консервную фабрику, в США – подрабатывает, читая вслух старухе-эмиг-рантке, в Англии – работает официанткой. Повсюду заводит знакомства, преподнося людям дар простой и одновремен-но необыкновенный – готовность выслушать чужую историю. Увидев Доминику впервые, люди начинают припоминать, где они видели ее раньше. Прощаясь с ней, грустят.
Роман выстроен по принципу не хроники, а саги, только введение в повествовании новых персонажей обусловле-но не принадлежностью к роду, а случайными встречами. Структура романа сродни генеалогическому древу, сплете-ние ветвей походит скорее на паутину слухов, чем на лето-пись. Повествователь, словно медиум, предоставляет слово все новым рассказчикам: чья-то повесть отбрасывает нас в начало XIX века, когда Наполеон проходил через Польшу, а в Париж привезли из Африки Черную Венеру – развлекать публику в салонах и цирках; другой персонаж рассказыва-ет о довоенном Каменьске, маленьком польском городке, где проживали в то время две чудаковатые старые девы по прозвищу Вафельные Тетушки, хранительницы ночной вазы Наполеона; читатель выслушает жалобы матери Доминики, вдовы, далеко не сразу решающейся изменить свою жизнь. Подобно ветвям, человеческие судьбы на мгновение сопри-касаются, чтобы тут же разойтись в разные стороны, а затем вновь неожиданно сомкнуться. Все эти меандры генеало-гического древа убеждают нас, что, во-первых, не бывает ветвей совершенно одиноких, а во-вторых, никто из нас не приписан навеки к одной географической точке.

Пшемыслав Чаплиньский

ФРАГМЕНТ

Несколько раз в месяц Гражинка отправляется в лес, который начина-ется за полями; лес виден из ее окна – темно-синяя зубчатая полоска деревьев на холме. Кроме Гражинки, никто в деревне Меерхольц туда не ходит, потому что не совсем ясно, кому лес принадлежит – в свое время по этому поводу разгорелся спор, но так ничего и не решили. Со всех сторон лес окружают поля, вполне добропорядочные, у каждого имеется хозяин, а вот лес бесхозный, и ведет к нему одна-единственная тропинка – от дома Гражинки и Ханса Кальтхёфферов.
Жители Меерхольца иногда ездят на машине в супермаркет, а пешком ходят разве что в костел или в пекарню. Если уж гулять, то по праздникам в парке, или по торговому центру пройтись, а не по лесу бродить. Это неприлично, как, впрочем, неприлич-на и сама Гражинка Кальтхёффер, в девичестве Розпух, польско-го, весьма сомнительного происхождения; иные из обитателей Меерхольца вообще бы ее сюда не пустили, кабы их мнением кто-нибудь поинтересовался. Мнение у них всегда есть, и они охотно его высказывают, в надежде, что собранные вместе, их слова окажутся достаточно весомы, чтобы воздействовать на судьбу чужачки. Фрау Корн глядит из-за занавески и потом рассказывает всем, кто интересуется жизнью жены их Ханса – а таких немало, – что эта полька, как последняя дура, бегает по улице, в лес шастает ; нет, ну до чего же бесцеремонно она лезет в этот лес – интересно, зачем это просто так в лес ходить? Фрау Цорн, чей наблюдательный пункт находится в соседнем доме, знает ответ, у нее на все имеется готовый ответ : блудит Гражинка – вот что! Блудит, а как же иначе, соглашается фрау Корн. После того, как сей основополагающий факт установлен, воображение фрау Корн и фрау Цорн отправляется следом за Гражинкой, которая в лесу блудит и стоя, прислонившись к де-реву, и лежа, прямо в лесной траве, в общем, как дикий зверь, а может, и еще какими-нибудь заморскими способами, кто ее знает, потаскуха она, eine Schlampe, вот кто. Соседки польской жене Ханса спуску не дают. Мало, что ли, дома работы? Дома работа всегда есть, а в лесу бесхозном – кто его знает, чтó там может быть. Возвращается Гражинка с такими же бродягами, как она сама. То кот, то пес, то негритянка. Негритянка, черная, что твой дьявол, с наслаждением повторяют фрау Корн и фрау Цорн. Черную женщину из лесу привела, с желтыми волосами, это неправильно, а правильное от неправильного тут, в Ме-ерхольце, отличат с первого взгляда, не извольте сомневаться! Фрау Цорн вздыхает, и фрау Корн вздыхает, женился бы Ханс на местной, так она бы и прибралась получше, и приготовила, как у людей, сытно и экономно, а так он, мало того, что при-блудышей кормит и одевает, так еще эта кошка драная – нет бы дома сидеть, а она по лесу шастает. Прям будто течка у ней, не жена, а сучка дикая, вот недавно – видели, дорогая фрау Корн? Видела, дорогая фрау Цорн, соглашается фрау Корн. Кто зна-ет, кого она еще надумает домой притащить? Фрау Корн и фрау Цорн надеются, что они узнают об этом первыми, надо только не терять бдительности на своем наблюдательном посту за зана-веской. Они сходятся на том, что от Гражинки, жены их Ханса,
всего можно ожидать, глаза у нее дикие, нездешние, и волосы длинные, крашеные. Фрау Корн и фрау Цорн считают, что пос-ле определенного возраста женщине подобает стричься корот-ко, одеваться прилично, а в доме держать нормальную собаку, которая чужака облает, еще не успев увидеть. А Гражинка что? Фрау Корн вздыхает, и фрау Цорн вздыхает. У жены их Хан-са по двору приблудившиеся дворняжки бегают, к каждому встречному ластятся. Собаку дрессировать надо! А кошек у нее сколько – и не сосчитать. Фрау Корн и фрау Цорн сходятся на том, что кошку все равно не выдрессируешь, но если ее не кор-мить, она хотя бы станет охотиться, чтоб с голоду не помереть.
Соседки Гражинки любят считать, так что они рассчитывают : связь Ханса с полькой зиму не протянет, до осени не доживет. Не сумеют они договориться, дорогая фрау Корн. Вытурит он ее, дорогая фразу Цорн, на восток выгонит, вместе с ее приблу-дышами и короткими юбками. Где это видано? Они вот – ни фрау Корн, ни фрау Цорн – никогда такого не видели, и при-творяются, будто новые впечатления их вовсе не радуют ; они приклеиваются к оконному стеклу, словно рыбки-чистильщи-ки, и рады были бы приклеиться прямо к Гражинке. Вот, по-жалуйста, за примером далеко ходить не надо! Идет Гражинка утром в свинарник идет, а одета, точно на праздник – оборки, горошек, ползадницы наружу.
Фрау Корн клянется, что собственными глазами видела – ког-да под выдуманным предлогом, косилку одолжить, зашла к со-седу, – вскоре после того, как тот привез себе из Польши эту жену, которая всех раздражает и на жену что тогда, что сейчас ничуть не похожа, так вот, она может поклясться, что сама ви-дела. У фрау Корн большой опыт в метании быстрых взглядов – они, точно мячики для гольфа, попадают в цель, метко и поч-ти бесшумно, стук-стук. Потом они с фрау Цорн обсуждают и сравнивают меткие броски. Если нет ничего новенького, вспоминают прошлые удачи, смакуют их, обсасывают былые триумфы, пока вся сладость не окажется на языке. Так вот, фрау Цорн бросила взгляд на свинарник Ханса Кальтхёффера, а надо сказать, что свинарник у Ханса самый современный во всей деревне, и увидела в прямоугольнике света словно бы тан-цевальное па, совершенно неподобающее, ведь свинарник – не место для танцев, zum Teufel! Фрау Корн редко приходилось повторять бросок, но на сей раз она лишь со второго взгляда удостоверилась, что Гражинка в самом деле танцует. Невероят-но! Музыки она не слышала – только хрюканье свиней, которое тоже показалось фрау Корн каким-то безумным – в такт дви-жениям обтянутой красной тканью в белый горошек задницы этой польки, те хрюкали «Макарену». Гражинка крутила бед-рами и зеленым шлангом, которым мыла пол; а может, то была змея, ибо только дьявольские силы могли заставить фрау Корн танцевать – ее чуть удар не хватил, когда она поняла, что вовсе не дрожит от возмущения, а сама слегка пританцовывает.