Токсемия

Студентке мединститута Аде приходится взять на себя забо-ту о погруженном в депрессию отце, а через некоторое вре-мя она сама обнаруживает у себя признаки того же недуга. Другую студентку, Анну, донимает своей страстью Тадеуш, пожилой ветеран Варшавского восстания. Ян находит свое призвание – писать погребальные речи, в том числе по зака-зу будущих покойников, вагоновожатого Лонгина тревожат семейные проблемы, пенсионерка Люцина, преданная слу-шательница католического «Радио Мария», стремится стать настоящей праведницей. Героев романа Малгожаты Реймер объединяет место жительства (один из старых, небогатых варшавских районов), а также недуг, которым они (правда, в различной степени) страдают – неспособность устанавли-вать и поддерживать с другими людьми нормальные отноше-ния и, как следствие, отчаянное одиночество. Когда судьба – по воле автора – заставляет пути персонажей пересечься, их внутренние проблемы еще более обостряются. В финале все герои встречаются в одной трагической сцене.
Внимание молодой писательницы сосредоточено на темных сторонах жизни. Она изображает мир людей несимпатичных, некрасивых и недобрых, вызывающих одновременно отвра-щение и сочувствие. К достоинствам романа можно отнести стремление автора максимально проникнуть в душу героя и показать дремлющих в ней демонов. Хотя черты и поведе-ние персонажей достаточно гротескны, повествование нис-колько не утрачивает достоверности. Отметим также чувс-тво юмора и язык – поэтичный и одновременно адекватный принятой Реймер оптике. Писательница отсылает к некогда популярным в польской литературе традициям гротеска и де-формирующего реальность турпизма, освежая их и приме-няя к новым общественно-политическим реалиям. Критики назвали «Токсемию» наиболее ярким из дебютов нынешнего года, и у нас есть основания думать, что эта творческая уда-ча не случайна.

Марта Мизуро

ФРАГМЕНТ

Лонгину ужасно нравил-ся его трамвай – в нем приятно пахло, было чисто¸ как-то очень по-евросоюзовски. Лонгин любил представлять себя французским или немецким вагоно-вожатым. Вот он едет по Франции и декламирует Аполлинера. Или едет по Германии и декламирует Рильке. – How do you do, – приветствует Лонгин пассажира – тот хочет купить билет. Оказывается, это никто иной как Гюнтер Грасс. Или Леклезио. Или Уэльбек.
Лонгин говорит : – Мersi, but no. Free ticket, good book. – Кланяется. И едет дальше по свежеотремонтированному миру. Никакого граффити, никакого хамства и вульгарности. Люди улыбаются друг другу, у всех хорошие зубы, прямые ноги. А ес-ли кто слепой или хромой, так хоть тротуар ровный.
Здесь же мир какой-то странный, приблизительный. Люди напоминают мрачных марионеток. Спешат куда-то – интерес-но, куда они могут так спешить, если ничего не имеют? Вот по-жалуйста: вдалеке несется по тротуару старушка-улитка – пере-двигается вялыми рывками, палочка напоминает подпорку для помидоров. Того и гляди испустит дух.
Лонггин ждет, подпирая рукой подбородок.
– Поезжайте, – кричит кто-то в салоне.
Лонгин ждет.
– Да поезжайте уже, бл…ь! – волнуются пассажиры.
Лонгин смотрит на старушку. Старушка дышит – вроде, близ-ко, но уже слишком далеко. Лонгин закрывает дверь трамвая.
Трогается. Один рейс, другой, третий.
Перед глазами у Лонгина плывет. До чего же он устал...
Старушки все бегут. Вот еще одна, за ней тянется шлейф из развязавшегося бинта. Лонгин думает, что это может плохо кончиться – нога подвернется, что-нибудь треснет, подвернет-ся, в результате – инвалидность, проблемы. Да только кто его будет слушать?
Он свесил голову и ехал, не особенно вглядываясь, не особен-но заглядываясь. Глаза стеклянные, словно лук на сковородке. Лонгин потер веки и бодро огляделся – он как раз проезжал мимо своего дома, семейного, чистого, спокойного, в котором его ждала жена, прекрасная Алиция – чудесная жена, словно со страниц романа Достоевского, может, чуть мрачноватая, чуть капризная, но с большим сердцем – да, сердце у нее обширное, это точно, – живая, но с характером твердым, как сталь. Может, и были у нее какие-то претензии, неудовлетворенность, жела-ние получить нечто большее – но послушай, Алиция, много я дать не могу, у меня у самого мало что есть.
Но все же Алиция его любит.
Быть может, она все еще его любит.
Сегодня он у нее спросит. Любит ли она его еще. И что такое любовь.
Эта мысль растрогала Лонгина, он опустил голову. А когда поднял, увидел того человека.
Странная, скрюченная – одна рука прижата к животу – фи-гура перебегала улицу. Прямо под трамвай. Лонгин дернул за веревку звонка и начал тормозить. Ойкнул. Перекрестился и на мгновение подумал о святом Франциске, который был так близко, об Алиции, которая была так близко, о детях, которые, наверное, еще даже не успели выйти из дому.
Лонгин услышал грохот. И еще какой-то непонятный звук, похожий на хруст. Трамвай дернулся, словно наехал на бревно.
– Конец, – подумал Лонгин. Он тормозил с закрытыми гла-зами – под веками, казалось, разлили черные чернила. До него донесся странный свист – неужели ветер? Лонгин открыл глаза. Стекло в кабине было чудовищно грязным, а за ним простира-лась пустота.
За спиной все гудело – словно многоголосная канонада или провинциальная опера. Лонгин выбежал из кабины и бросил-ся к телу, но почти сразу отступил назад. Зарыдал, наклонился, его стошнило от отвращения, ужаса и отчаяния. На мгновение стало легче. Потом Лонгин вытер губы и понял, что все самое страшное еще впереди.
Лонгин посмотрел на небо – безмятежное и безжалостное.
А еще ужас внезапной тишины. И пустота во вселенной.
Он вытер лицо платком, высморкался, вздохнул и шагнул к телу. Отступил и вернулся в кабину – открыть пассажирам двери. Все высыпали на улицу, словно выплеснулась густая цветная пенка. Лонгин смотрел, как одни начинают переговариваться и испуганно жаться друг к другу, а другие торопятся взглянуть на труп.
– О блин, п…ц, – сказал какой-то юноша.
Несколько человек вынули мобильники, стали снимать. Лон-гин подбежал, хотел запретить, но сразу понял, что это беспо-лезно.
Он дожидался «скорой», полиции и приговора.
– Судьба есть судьба, – крутилось у него в голове. От судьбы не уйдешь.
Но была ли это его мысль или чья-то еще – Лонгин не мог понять.
Подошел мужчина, похлопал его по плечу.
– Не переживайте, – сказал он. – Я все видел, видел, как это произошло, вы не виноваты. И вы трезвый, ничего вам не сде-лают.
Лонгин покивал головой, а потом отошел в сторону и запла-кал. Тер глаза, беспомощно смотрел, как вокруг трамвая оруду-ют рабочие с рычагом.
Приехала «скорая», потом сразу телевизионщики, а потом сразу полиция. В толпе крутилась девушка в розовой блузке, с микрофоном – поминутно извиняясь, она расспрашивала свидетелей.
– Майя Май, – представилась она Лонгину. Я была в этом трамвае. Расскажите, что вы почувствовали, когда наехали на этого человека?
Лонгин набрал в легкие воздуха, покачал головой и отошел.
Он смотрел, как девушка разговаривает с рабочими, а потом, сложив руки на груди, наблюдает, как они возятся со своим ры-чагом. Когда трамвай немного приподняли, Майя присела на корточки.
– О блин! Я ведь знаю этого человека!
И вскочила:
– Это Тадеуш Стокроцкий, великий польский повстанец. Вольно, отставить...
По толпе прошел шепоток, у Лонгина подкосились ноги.
– Смерть великого повстанца под колесами трамвая, – вос-кликнула Майя Май и встала перед камерой.
– Великого повстанца, – зашептали люди.
И сразу кто-то подошел к Лонгину
– Как вы смели! – воскликнул мужчина с усами. – Такого пов-станца великого убить!