Малютка

В своих интервью Сильвия Хутник признается, что и не со-биралась ублажать читателя. Главная героиня – девочка, родившаяся без конечностей, страдающая водянкой мозга, а также всеми возможными заболеваниями, – не обещает читателю приятного времяпрепровождения: созерцания про-цесса взросления и воспитания обычного ребенка. Ибо Ма-лютка – отнюдь не обычный ребенок, но символ, возмездие за грехи бабушки, которая обрекла на смерть двух беженок из восставшей Варшавы. История бездумно мстит ее дочери, награждая ту чудовищным потомством и заставляя нести все
бремя страданий, полагающееся на долю бедных, одиноких и отверженных. Бедными, одинокими и отверженными ока-зываются в творчестве Хутник, в первую очередь, женщины. Именно над ними словно бы измывается история, которой управляют мужчины – история с ее бессмысленных бойнями, вроде Второй мировой войны и Варшавского востания. Эта история продуцирует патриотические символы, создает культ мученичества и жертвенности, освящает пролитую кровь. Ге-роиня повести, Данута, мать Малютки, противопоставляет этим официальным символами свой – девочку-калеку, знак ее страдания и фиаско женской судьбы. В финале Данута произносит патетический монолог, парафраз Большой Имп-ровизации из «Дзядов», знаменитой поэмы великого поль-ского романтика Адама Мицкевича. Текст Мицкевича был выражением бунта против Бога, молчаливо потакающего порабощению Польши – Данута же требует, чтобы мир, ко-торым управляют мужчины, компенсировал ей перенесенные мучения. Вероятно, крики Дануты у здания суда (закрытого по случаю праздника и выходного дня) наивны и даже смеш-ны. Так ведь протест униженных и оскорбленных женщин никогда не достигает нужных ушей, поскольку им не удает-ся вторгнуться в «публичный дискурс», они не имеют к нему ключа, и даже если протестуют, делают это не так, не там и не тогда, когда надо. В финале повести, когда девочка-сим-вол оказывается на рельсах, а ее отрезанная голова катится дальше, скрежеща зубами и рассыпая вокруг искры, словно в фильме ужасов, потрясенный и изумленный железнодорож-ник возвращается в свою будку и только включает погромче телевизор.

Ежи Яжембский

ФРАГМЕНТ

Дверь даже не дрогнула. Данута поп-робовала еще раз, и еще. Ве-тер перемалывал капли ливня, почти ослеплявшие женщину. А та все более отчаянно дергала за ручку двери. Этой, потом следующей, всех подряд. Бегала вдоль массивных дверей и рвалась внутрь. В конце концов за одной из них что-то звякнуло, стукнуло, и показалось лицо уса-того охранника.
– Чего вам?
– Да пустите же меня, что ж это такое? Человек полдня до-бирался, по городу плутал, а тут у вас двери такие тяжелые, что и не откроешь.
– Ну и не надо открывать. А то каждый станет открывать и чего-нибудь требовать.
– Но у меня есть квитанция, документы, срочное дело, уже много лет требующее незамедлительного решения. Его непре-менно нужно решить, когда же, если не сейчас, кто же, если не я. Дочка ждет мамочку, мне обязательно нужно.
– Так ведь закрыт сегодня суд, ну что вы, ей богу… Воскре-сенье же. К тому же идет инвентаризация всего здания, пере-писывают тоги, парики, туалетную бумагу и стулья. В газетах писали, что два дня не будет работать – список составляют. Не-чего тут мешать!
У Дануты было такое ощущение, словно кто-то со всей силы ударил ее по мокрой голове. Что-о-о? Столько времени, такая ситуация неотложная, а они там внутри винтики подсчитыва-ют? Именно сегодня, когда она приехала, впервые за столько лет выбралась в столицу. Что за шутки? Безобразие, скандал. Она ничего не знает, ей надо туда.
Данута успела выставить ногу и не дала охраннику закрыть дверь. Тот заволновался и изо всех сил потянул дверь на себя. Дануте стало больно, но ногу она не убрала. О нет, она не такая дура, она знает, чем они тут заняты! Небось увидели ее из окна, испугались и послали этого мужика ее прогнать. Странно еще, что баррикады не выстроили – говорят, варшавяне это прос-то обожают. Если не от кого обороняться, они просто играют в войну – насыпают на главных улицах кучи щебня – так, чтобы позабавиться...
Вот как заносчивые горожане относятся к провинциалам. Ну конечно, они думают – дура-сельчанка, подол в курином де-рьме, на соседей приехала жаловаться. А у них тут свои важные преступления, мафию надо выводить на чистую воду, наркоба-роны на шее сидят…
Такой облом! Жизнь матери и дочери важнее, чем контра-банда и альфонсы. Пора покончить с дискриминацией по месту жительства. Баста!
– Ну давай, тетка, забирай свои костыли с порога, а то отрежу.
– Свои кривые лапы режь, ты, такой-сякой, у моей дочери во-обще ног нет, и ничего. Так что и я ампутации дверью не боюсь, меня не запугаешь. Уступить не уступлю и буду стоять тут до победного, пока дело решится положительно, аминь.
Хочу раз и навсегда подчеркнуть, что затравить меня не удас-тся – хватит с меня соседей. На коврике у входной двери то булка, то пончик, то баранка, то обертки от жвачки, а под ков-риком – помидоры и сливы. Каракули на заборе, под окнами крики „jude raus”, замок почтового ящика забит жевательной резинкой, звонок на калитке трезвонит без конца – тоже при помощи жевательной резинки. Это еще не все: птиц кормят ис-ключительно возле Данутиного дома, ведь известно, как птица
устроена – спереди клюет, сзади гадит – в данном случае, на тротуар перед Данутиными окнами. Кроме того, по причине слабости и расистского нацизма я все чаще ощущаю боли в со-судах на сгибах рук и холодный пот меня прошибает. Я слепну, мне скоро понадобятся очки с диоптриями минус сто.
– И что? – крикнула Данута мужику за дверью. – Думаете, я своих прав не знаю? Простая баба из глухой деревни? А вот и нет. Согласно параграфу номер 666 УК у меня есть право. Когда наконец этот ад закончится – что вы себе думаете? И по-том, вы, охранник, меня, женщину, глубоко оскорбили, и скоро будете привлечены к ответственности – встретимся в зале суда. Свою честь и свое доброе имя я стану защищать до гробовой доски, слышите, вы?
Охранник тем временем пытался избавиться от Данутиной ноги и закрыть наконец дверь. В голове у мужика мелькнуло, что его зарплата совершенно не соответствует этому каторжно-му труду. Почему именно на его дежурство приходится больше всего сумасшедших? Может, он сам притягивает психически неуравновешенных посетителей?
Вот недавно рвался в суд бомж, вооруженный огромным но-жом – уверял, что у него назначена встреча с одной адвокат-шей в связи с их матримониальными планами. А еще несколько недель назад баба явилась на собственный процесс с собачкой породы пинчер – та, как вошла в здание, принялась громко ла-ять, а сама баба на все предложения успокоить питомца и вывес-ти псину прочь, реагировала исключительно нервно. В конце концов собачка укусила охранника, а баба с поводком улеглась в воротцах металлоискателя и сломала механизм. Пришлось вызывать полицию. Уж не говоря о том случае, когда охранника покусал человек, пытавшийся с разбегу перепрыгнуть через тур-никет, который следует открывать специальным пропуском.
А теперь эта баба визжит, не переставая. Женщина, вы во вторник приходите, послезавтра. С каких это пор учреждения по праздникам должны работать? Прямо Бога на вас нету. Ле-зут и пусти их… Еще чего! Что я вам – вышибала или, может, святой Петр?
Воспользовавшись мгновением, когда Данута отвлеклась, му-жик вытолкал ее ногу и с грохотом захлопнул дверь.
Снаружи гром, молния, летучие мыши. Все ясно, сегодня ничего не добьешься, будь у тебя даже целая коллекция самых лучших документов со всеми печатями на свете. Подпись само-го папы римского плюс отпечаток его губ. Это ничего не даст, можешь это себе засунуть – все знают, куда и как.
Есть вопросы, которые решить невозможно, и доведенный до крайности гражданин имеет право лишь глубоко вздохнуть, громко выдохнуть да и вернуться домой.
Черные тучи полностью закрыли небо, так что уже не разо-брать, на земле ты или в пекле.