Последнее донесение

Герой последнего романа Збигнева Крушинского виртуозно владеет языком и мастерски описывает окружающий мир. На закате ПНР к его услугам прибегает госбезопасность, куда он – в обмен на загранпаспорт и некоторые послаб-ления – пишет донесения о собственной жизни и встречах с людьми. Сначала герой просто цинично сотрудничает с ор-ганами, однако со временем все больше увлекается оппо-зиционной деятельностью и становится «двойным агентом» с неясными взглядами. Во время военного положения он уезжает в Швейцарию, где собирает деньги для подпольной «Солидарности». В Польшу возвращается героем оппозиции и вынужден скрываться. Устав от затянувшейся конспира-ции, доносит органам на другого подпольщика, сам стано-вится жертвой доноса и несколько лет проводит в тюрьме. Делать карьеру после 1989 года он не рвется, уезжает на дипломатическую должность в Стокгольм. Но по сути оста-ется аутсайдером.
Нельзя сказать, что роман развенчивает героя, несмотря на цинизм и нравственное легкомыслие последнего. Ибо точно определить, кто он – предатель или рыцарь – невозможно. Не трус, не подлец – больше Нарцисс и гедонист. Отталкивает в нем скорее надменная самоудовлетворенность и привыч-ка использовать влюбленных женщин. В личной жизни герой предпочитает модель «треугольника» – подобным образом складываются его отношения с госбезопасностью и оппози-цией. Другими словами, все имеет в повествовании Крушин-ского свою противоположность.
Герой – прежде всего писатель, то есть человек, запечатлева-ющий события. Творческий процесс он сопровождает особым пижонским ритуалом. Крушинский подчеркивает, что стиль есть человек: его герой реализуется главным образом в языке и своем умении описывать мир. Однако в его манере писать невозможно не узнать стиль самого Крушинкого. Возможно, автор утверждает: «я мог стать и таким, сложись моя исто-рия иначе»? Или: «процесс записывания жизни как таковой жесток и морально неоднозначен по самой своей природе»? Или еще проще: «запись событий всегда есть литература,
в которой не стоит искать объективную истину»?

Ежи Яжембский

ФРАГМЕНТ

– у ВАс дар наблюдателя, – все на-чалось с этой фразы.
У меня дар наблюдателя, так что опишем закат, во всех деталях. Солнце прячется за чешуйчатую черепичную крышу костела иезуитов, но все еще сверкает на шпиле бывшей коллегии пияров.
– У вас дар наблюдателя, вот и наблюдайте, – офицер положил на стол паспорт, синюю книжечку, открывавшую дверь в любую страну, а печать в нем на вырост, все равно ведь никуда не по-едешь без зеленой карточки пограничного контроля,картонки, которую офицер все еще держал в руке и играл с ней как с тузом или королем. – Нам много не надо, – сказал он. Просто держи-те глаза открытыми. Да их и так нелегко будет закрыть и спать спокойно. Выезд на Запад – что уж говорить, – связан с опреде-ленным визуальным шоком. Все приводит нас в восторг – мага-зины, мусор. Всё можно потрогать, всё понюхать.
Мы потрясены, что в банках из-под пива – обозначенное на этикетке пиво, а не воздух. Шампуни, полные шампуня, вина, полные – вина. Водка – градусов столько же, а цена в пять раз выше. Мы будем разносить по городу провезенные тайком бу-тылки и пытаться всучить их скупым рестораторам. В магази-не косметики не устоим и станем пробовать запахи, создавая новые комбинации в сочетании со славянским потом. Будем ходить голодные, с пересохшим горлом. Растворять суп из пакетика в холодной водопроводной воде, ведь кипяток надо где-то кипятить. Заедать полагающийся нам парижский багет подванивающей краковской, деликатес, достойный лучшего отношения.
Будет вам и паспорт, и зеленая карточка – наконец бросил ее на стол. – Нам? – удивился я и повернул голову. Конечно, разве я собираюсь бросить подругу? Я не собирался. Будет и валюта, сто тридцать долларов – посмотрим, насколько хватит, что та-кое рынок и сумасшедшая, ничем не сдерживаемая эскалация цен. Что за проблема – производить с дикой скоростью, а после продавать с непотребной прибылью. В течение нескольких ча-сов за среднюю зарплату поляка. Куда труднее сохранить чувс-тво меры, создавать ассортимент, планировать аппетит.
Они не ждут ничего особенного – так, отдельных наблюде-ний. Кто внимательно изучает в Лувре произведения старых мастеров. А кто третий месяц продает блины, попивая вечером Гранд Маньер. С кем спит девушка, получившая стипендию, которая давно уже закончилась. Почему старого рофессора,
которому выделено питание в нашем научном центре на рю Лористон, то и дело видят среди студентов в столовой на Мо-бийон, где пахнет дешевым вином, почему он манкирует пле-бейским правом на бесплатный supplement pommes frites. Не нарушит ли дешевое масло чуткий сон камней в желчном пу-зыре, ожидающих чего-то... пароля? В самом ли деле можно за-нять стратегическую позицию на одной из арок на берегу мут-ной Сены, чтобы увидеть, как в сумерках на Эйфелеву башню садится и не лопается оранжевый шар?
Я выбежал из отделения милиции, чувствуя, как паспорт вы-жигает у меня на груди огненый прямоугольник. Была поздняя весна и жизнь в парке у рва преображалась на глазах, облача-лась во что-то... шлейф или вуаль. Приятели, вырванные из дол-гого сна распивали еще осенний портвейн. Бабки разматывали платки и землистая морщинистая кожа завидовала гладкой за-горелой. Пара скворцов скрещивалась с парой кроссвордов на нечеткой ромбоидальной шахматной доске воды. Пара сонных милиционеров отдыхала на разбитой лавке и фуражки по бо-кам лежали, словно в честь погибших на боевом посту, не хва-тало только гроба и савана.
Мир, еще утром казавшийся невыносимо организованным: тупое лезвие оставило припухлость длиной в сантиметр, газ вонял, мусор высыпался прямо на лестничной площадке, а поч-тальон, вручая вызов в милицию, пронзал меня сочувственным и любопытным взглядом, любознательно сканировали зрачки
из-под козырька; мир, казавшийся хаосом несделанных дел, забрать из прачечной белье, опять слишком сильно накраъма-ленное, такое ощущение, что спишь на скатерти, в аптеке ку-пить кальций, лучше с витамином, если будет, отнести обувь в ремонт, мастеру, нюхающему бутапрен, прподукты по списку в продовольственном на перекрестке, в дополнение к хлебу, за-годя купленному, спирт с апельсиновым соком приобрести за боны в отеле, где необязательно проживать, чтобы напиться,
спросить в книжном, не появился ли роман автора «Лугов», а то мы уже сомневаемся, в самом ли деле он когда-то их напи-сал, заказать в университетской библиотеке запрещенную кни-гу с пометкой отдела, выдающего разрешение, и потом читать ее по кусочку под надзором библиотекарши, крашеной блондин-ки со свинцовым, словно типографский набор, взором, гадая, что же тут разрешать, ведь не может быть запрещено описание восхода в Радоме, позвонить матери, из автомата под «Арка-дами», который забит и не торопит звонящего, успокоить ее, что все хорошо, да, все в порядке, он ест и переваривает, пожа-луйста, никаких посылок, у него все имеется, кроме разве что смысла жизни, но его не принимают на почте, в окошке с видом на стальные весы.
Все, что еще несколько часов назад казалось разрозненным, космическим хаосом, который невозможно собрать воедино, несмотря на усиленные дозы крахмала и бутапрена, когда он вышел из милиции на залитую солнцем лестницу из литого гранита, к петле, которую образовывал ров – ну и пускай во-нючий, затянутый мелкой ряской – обрело вдруг целостность и засверкало.
Мне хотелось бежать вперед, хотелось брататься с людьми. Наблюдения окружали меня со всех сторон, не пройдя и не-скольких десятков метров, я заработал на паспорт и несколько документов. В отделенном от мира закутке шлюза я обнаружил молодую влюбленную пару, еще, еще, требовали ее красные ногти, тщетно, потому что он давно уже раскрыл шлюз, а уро-вень вод так и не дрогнул, ряска не шевельнулась. Чуть дальше, в переходе между паркингом и задами Оперного театра, я на-ткнулся на однокурсника – как и я, на букву К., проклятие пере-полненных факультетов – который исторгал из организма пиво и прочие жидкости. Не успев опорожнить мочевой пузырь, он предложил мне выпить. Я не стал отказываться, мы пошли под тент на Театральной площади, оттуда открывалась вся панора-ма, а вокруг звучала голосов.
Проклятия прорезали пространство. Кто-то – здесь – сделал бы, но не за эти деньги. Другой – здесь, здесь – пожалуйста, но не в эти сроки. На мгновение мне показалось, что я сумею все это объединить, подогнать суммы к срокам. Заполнить порт-фель заказов. Я записал. – Здесь! – мне не хватало локнота.
Пригодился бы молескин, – сделал я себе заметку на будущее, – черный, помещающийся на ладони и в кармане, каким поль-зовались Беккет и Хемингуэй.