Реверс

«Реверс» (подзаголовок – «Киноновелла») – литературная, авторская обработка сценария, оложенного в основу пол-нометражного художественного фильма с тем же названием (режиссер – Борис Лянкош). Сюжет обманчиво прост. Дейс-твие происходит в 1952-1953 годы, в Варшаве – за исклю-чением нескольких сцен, переносящих читателя в наши дни. Сабина, около тридцати лет, редактор отдела поэзии в круп-ном издательстве, живет вместе с бабушкой и матерью в тес-ной квартире, хранящей память о довоенных райских време-нах. В Народной Польше семья Сабины оказалась не у дел. Они ведь «из бывших» – как говорили в сталинские годы – и были обречены на то, тчобы занимать второстепенные должности, нищенствовать и испытывать другие притесне-ния. Кто-то – как младший брат главной героини, художник, соцреалист и конформист – пытался устроиться в коммунис-тическом мире, кто-то – как мать Сабины – был совершенно запуган и подавлен. Сабина исповедовала простейший при-нцип выживания в худшие послевоенные годы – сохраняя чувство собственного достоинства, вести себя порядочно. Однако не политика и не общественные вопросы оказыва-ются в центре повествования. Проблема героини – частного свойства, а именно: она старая дева. Поэтому в доме пос-тоянно появляются новые поклонники, но тот, кого выбирает сама героиня, оказывается – в ключевой и лучше всего вы-писанной сцене «Реверса» – законченным мерзавцем. Дело даже не в том, что это сотрудник госбезопасности, который предлагает Сабине брак в обмен на донос на шефа, которого та обожает и считает благороднейшим из людей. Он изобра-жает любовь, паразитирует на женской преданности и пси-хологии. И – должен погибнуть, к вящей радости остальных женщин и по благословению брата. Это преступление, как почти все происходящее в «Реверсе», следует понимать сим-волически. Барт стремится к новому – как поэтологически, так и идейно-нравственно – повествованию о горькой, отме-ченной террором и преступлениями, эпохе Народной Поль-ши. Писатель не призывает забыть о мартирологическом из-мерении периода сталинизма. Но вопрошает, как именно мы – современное общество – используем этот опыт и как его трансформируем.

Дариуш Новацкий

ФРАГМЕНТ

от волнения Сабина полночи не спит. Как всегда пе-ред разговором с директором Барским.
По длинному коридору она идет в его кабинет и чувствует, что у нее дрожат колени. С точки зрения меди-цины, удивительно, что несмотря на дрожь, движется Сабина быстрее обычного. В секретариате пани Кристина открывает ей премудрости вязания на спицах. Заказанный месяц назад свитер из бежевой шерсти уже готов. Воротник и манжеты тем-но-коричневые. Цвета посоветовала бабушка, у которой был похожий свитер в пансионе, причем его связала тоже какая-то Кристина.
– Это так просто, пани Сабинка. Семь петель слева и шесть справа. А край мережкой... – Кристина из секретариата готова любить весь мир, хотя, говорят, у нее проблемы с мужем – его уже дважды вызывали на допрос без всякой причины.
– Наверное, для этого нужно столько терпения.... – Сабина кажется взволнованной, хотя в эту минуту ее интересует только одно: что скажет Лидия, вторая сектетарша Барского, которая вошла в кабинет и все никак не выходит.
– Пани редактор, так вам как раз терпения не занимать... Все время с книгами...
– Сколько я вам должна, пани Кристинка?
– Да что вы, пани Сабинка... Вы мне так помогли с этим ле-карством. Носите на здоровье.
– Об этом не может быть и речи. Это ваш труд и он должен быть оплачен... – в голосе Сабины – убежденность, в руке – ко-шелек.
На пороге кабинета появляется Лидия. Это одна из краси-вейших девушек в Варшаве, и при виде ее Сабина всегда испы-тывает укол зависти. Однако предложи ей выбор, красоте Ли-дии Сабина предпочла бы ее смелость. Лидия ничего не боится – даже хохотать в присутствии директора.
– Он говорит по телефону, но ты можешь войти. У него се-годня хорошее настроение. – Лидия пропускает Сабину и за-крывает за ней дверь. – Бежевый цвет ей в самый раз. Лучше его
– разве что серый... – комментирует она свитер, который пани Кристина заворачивает в бумагу.
– Ты бы лучше о своей яркой помаде подумала, – хочется от-ветить пани Кристине, но она молчит.
Кабинет большой, стол стоит далеко. В детстве Сабина была здесь вместе с отцом. Она уже забыла, по какому вопросу при-ходил отец к своему другу, председателю сельскохозяйственно-го банка, и почему взял ее с собой. От того визита в памяти остался вкус шоколадного трюфеля и запах коньяка, который пили взрослые. Что касается более поздних визитов, Сабина помнит не только каждое слово Барского, но даже каждое дви-жение бровей.
Стол стоит там же, где стоял до войны, а диван и кресла сдви-нуты к окну. Наверняка прибавилось книг, изменились порт-реты на стенах. Запомнившийся ей портрет Пилсудского был неудачный – Маршал выглядел на нем очень грозным, а ведь это не так. О портретах, которые висят здесь теперь, Сабина предпочитает не думать. Из новой мебели в кабинете – стол для заседаний. В июле его здесь точно не было.
– Надеюсь, что вы не подведете, товарищ. Самолет нам ну-жен не для перевозки мебели.... – Барский разговаривает по телефону. Увидев Сабину, он улыбается и указывает ей на одно из кресел.
Сабина садится и рассматривает лампу на столе. Полуобна-женная бронзовая женщина поддерживает стеклянный абажур. На заднем фоне человек, которого отлично слышно даже когда он говорит шепотом.
– Это вопрос политики, и не только культурной. Вы понима-ете, что я имею в виду? Да, жду подтверждения... Идиот! – пос-леднее слово Барский произносит, уже бросив трубку на рычаг.
Лишь теперь он смотрит на Сабину и улыбается так, как умеет он один. – Что у вас, пани редактор?
Барский встал из-за стола и сел в кресло напротив нее. Он не высок, но из тех людей, которые обращают на себя внимание. Таким Сабина представляла себе Наполеона, только директор
не делал важную физиономию и не складывал руки на груди. В мятом пиджаке и рубашке с воротничком на пуговицах он напоминал сегодня писателя Сомерсета Моэма, портрет кото-рого стоял у Сабины на письменном столе.
– Ничего важного. Начальница отдела кадров решила, что на первомайской демонстрации мы должны изображать спорт-сменов...
– Это не она – распоряжение свыше. В здоровом духе здоро-вое тело, а может, наоборот. Мы, занятые просвещением наро-да, должны теперь продемонстрировать физическую крепость. Немного забавно, но верно, вы не находите?
– Вот только нам, отделу поэзии, предстоит быть фигуриста-ми...
– Это была моя идея. Что такое поэзия, если не скольжение по облакам? Я думал, вам понравится. Вы молоды, сторойны, так что в короткой юбочке будете очаровательны...
– Пан директор, но я не умею кататься на коньках... – Сабина чувствует, что краснеет, да так оно и есть. К тому же она пони-мает, что не с того начала разговор.
– Ну так что ж? Ведь коньки будут висеть у вас на шее.
– Я немного занималась бегом – может, достаточно шипован-ных кед?
Барский приподнимается в своем кресле и недоверчиво гла-дит Сабину по щеке.
– Детка, если бы мы могли быть во всем такими честными... Кто у нас специалист по метафорам? Все демонстрации и шес-твия – в определенном смысле театр... – Произнеся эти слова, Барский заколебался, и Сабина думает, что и сомнение ему к ли-цу. – Разумеется, театр, разыгрываемый ради праведного дела. Вы просто сыграете роль девушки-спортсменки, а я обещаю, что на трибуне притворюсь мудрецом. Я похож на мудреца?
– Да. Вы и есть мудрец. – Давно уже Сабина не была так уве-рена в своих словах.
– Хорошо, что так – хоть в ваших глазах. – Барский встает и принимается мерить шагами кабинет. Сабина откуда-то зна-ет, что сейчас директор спросит, зачем она пришла на самом деле. – А что с нашим великим поэтом? Он уже знает, что если не согласится на небольшое редактирование, мы не сможем его издать? Не вставайте, пожалуйста, я люблю ходить. Привык в камере.
– Он должнен прийти завтра, чтобы узнать, какое решение вы приняли.
– Пани Сабина, если бы все зависело от меня, то я бы мог только мечтать о том, чтобы заполучить такого поэта... Одна-ко международная ситуация сложная, повсюду таятся враги...
– Барский не был убежден в том, что говорит, но его слова убеждали.