Таксим

Роман Анджея Стасюка «Таксим» повествует об очередном этапе глобального капитализма. На наших глазах двое глав-ных героев – Павел, торгующий на базарах европейской про-винции, и Влодек, его шофер, – переживают символическое и реальное крушение, столкнувшись с новой силой. Прежде им всегда удавалось остаться в выигрыше. В особенности Павел напоминает странствующего рыцаря первой фазы развития капитализма в этих краях. Фазы, заключавшейся в распространении дешевых подделок фирменных товаров и продолжавшейся с конца восьмидесятых до наших дней. Люди, подобные Павлу были ее асами – торговцы-самоучки, номады рыночных путей, моряки, безошибочно определяю-щие конъюнктурную розу ветров. Это они по самую крышу грузили свои видавшие виды автомобили товарами четвер-той категории и везли на предместья Бухареста, Будапешта, Берлина или Праги. Общество напоминало в те годы изго-лодавшийся пылесос, который засасывал все подряд: носки, куртки, ботинки, сумки, косметику, автозапчасти, хозяйс-твенные товары... И непременно с наклейками Paris-Londyn-New York. Теперь же наступает следующая фаза – сбываемых за пол-цены китайских товаров. Место прежней дешевки, служив-шей от силы два-три сезона, занимает общедоступное од-норазовое дерьмо. Вчерашние коммивояжеры низвергнуты и встают за чужие прилавки, вчерашняя культура сезонного потребления превращается в культуру одноразовую. Азия захлестывает Европу – не в плане вооруженного конфликта, а через торговлю. Заливает континент подделками подделок – товарами, которые китайцы копируют с центральноевро-пейской продукции, являющейся в свою очередь подделкой продукции западной.Если вы думаете, что Стасюк создал современную версию повести о «покорении желтой расой белой», то правы лишь отчасти. Потому что писателя не слишком интересует изоб-ражение победителей мошеннического капиталистического поединка, скорее – портрет проигравших. То есть парий Ев-ропы, жителей беднейших регионов, людей, которых худшее пространство обрекает на худшее существование. Люди эти приобретают самые дешевые товары, но и сами – особенно женщины – превращаются в товар. Западная Европа экспор-тирует в Центральную только вещи, бывшие в употреблении, мусор, отходы эволюции, и импортирует оттуда мужские тела – для черной работы и женские – для развлечений. Таким об-разом, сила денег и слабость провинции ставят идею Евро-пы под угрозу. А поскольку история, движимая деньгами, не знает тормозов, процесс это необратимый.

Пшемыслав Чаплинский

ФРАГМЕНТ

С равнинЫ задувал ветер. Задувал все сильнее. Из деревни доносился звон колоколов. Монахи умолкли. Багровое солнце скатывалось к западу. Тени стали длинными и черными. Я чувствовал запах дыма и навоза. В этот момент я ее и увидел.
Она шла, огромная, черная, и вела детенышей. Люди тоже заметили ее и замерли, потом начали расступаться. Таких крупных я никогда не видел. Она топала, уткнув нос в землю и принюхивалась. Порой останавливалась, поднимала морду и держала нос по ветру, словно охотничий пес. С ней было шестеро поросят. Они разбегались и сбегались, припав пятачками к земле, подвижные и толстые. Вскарабкались на площадь с китайским дерьмом. Самка шла по центральному проходу между лотками. Поросята, размером со среднюю собаку, вели себя, как дети. Проверяли границы дозволенного. Мать повизгивала – по-моему, им разрешалось удаляться на расстояние материнского визга. Они обнюхивали кучи подделок. Совали носы в груды джинсов и курток. Похрюкивали своими высокими детскими голосами. Торговцы шмотьем стояли неподвижно и глядели все более настороженно. Три мужика и одна женщина. Скорее вьетнамцы, чем китайцы. Кто их там разберет. Но одно время мне доводилось часто видеть и тех, и других - у вьетнамцев черты лица более тонкие. Во всяком случае, они больше, чем китайцы, напоминали белых людей. Впрочем, возможно, я ошибаюсь. Продавцы стояли и смотрели. С Востока они добрались до Запада, до края Большой Венгерской низменности, точь-в-точь, как венгры тысячу лет назад. Тем нужна была трава для лошадей, а этим – рынок сбыта для китайской,
пардон, конфекции. Один из поросят вытащил из кучи куртку и поволок по земле. Его собрат тут же присоединился к игре. С расстояния тридцать метров я услышал звук раздираемой материи. Тогда один из торговцев бросился к животным, нагнал свиных деток и принялся их пинать. На нем была серо-голубая куртка, точно такая же, как та, которую валяли по земле поросята, джинсы и белые кроссовки. Кабанчики разразились поросячьим плачем. Пронзительный высокий визг пронесся над площадью. Тогда выступила мать. Я увидел ее краем глаза. Она растолкала нескольких зевак и набирала обороты, точно маленькая раскаленная машина.
Чем ближе к цели, тем более удлинялись ее прыжки. Наконец она оттолкнулась и сбила вьетнамца с ног. Оба упали несколькими несколькими метрами дальше. Мужчина замер под ее черным телом. Скрылся. Я видел только белые пекинские кроссовки. Они раз или два дернулись, уткнулись пятками в песок и застыли. Свиноматка втоптала продавца в землю и разорвала ему горло. Теперь она хлюпала там и чавкала. Поросята сбежались и обступили их тесным кругом. Теперь даже кроссовки были не видны. Мы, зеваки, стояли широким кругом, постепенно сужавшимся. Скотина чавкала, хрюкала, хлюпала мягко и тепло, и вдруг женщина, одна из той четверки, завыла – голосом, какого никто здесь до сих пор не слышал. Она пошла вперед, зажав уши кулаками, шла по направлению к свинячьему семейству, а голос ее поднимался выше и выше – про такой говорят, что от него оконные стекла лопаются.
Свиноматка подняла вымазанную морду. Женщина шла и выла. Животное отошло от мужчины на два шага и начало рассматривать женщину. Отступило на шаг, набычилось, и ыло совершенно очевидно, что оно ничего не боится. А у нас у всех сперепугу перехватило дыхание. Нам хотелось, чтобы свинья вернулась к прерванному занятию и перестала озираться. Двадцать-тридцать торговцев и почти столько же торговок думали: да жри ты уже этого узкоглазого, только нас не трогай.
Но свинья не могла решиться. Она смотрела на хрупкую женщину, прижавшую к вискам кулаки, и отступала, словно готовилась к следующему прыжку. Наконец она двинулась вперед и начала ускорять движение, словно иллюстрировала какую-нибудь теорему из области кинетики. До нас было метров пятнадцать. И тогда раздался свист. Долгий и пронзительный, такое ощущение, будто тебе через оба уха протягивают нитку. Животное уткнулось копытами в песок и остановилось. Свистел самый главный, с которым Владек поздоровался. Свинья повернула голову, еще раз взглянула на женщину, после чего развернулась и ушла туда, откуда появилась.
Тот человек стоял неподалеку, в черном костюме и шляпе. Смотрел вслед свинячьему семейству. Поставил ладонь козырьком и глядел против солнца, вглубь равнины.
Мы молчали. Я гнал, как мог. Уехали мы тут же. Боялись полиции. Нам не хотелось никаких допросов. Левым колесом я держался разделительной линии. Можно сказать, что это было бегство. Кто-то, наверное, по-прежнему стоял там и пялился в темноту. В Ниредьхаза мы заблудились, но он буркнул, что не надо возвращаться и искать, и так доберемся, только чуть позже. Шоссе стало шире. Почти все указатели начинались с «Тиса...». Тиса-одно, Тиса-другое. В приоткрытое окно врывался душный воздух. Пахло болотом. Чувствовалась близость реки. Мы проехали по мосту. Он начинался в Токае, но в центр мы не заезжали. Повсюду стояли выкрашенные в черный цвет бочки и повсюду висели вывески и реклама: «bor», «vine», «Wein», «vigne», «wino» и так далее, даже по-японски и поарабски – почему бы и нет. В садах под зонтиками сидели люди. Я видел, как они поднимают бокалы. В шестидесяти километрах отсюда черная свинья разорвала человеку горло, а эти сидели и пили белое вино. Везде на обочинах стояли автобусы и машины. Мы въехали на виадук. Внизу шумела автострада. Но тут же все кончилось. И шум, и движение, и светофоры. На шоссе появились выбоины. Небо было еще на тон светлее, чем ночь, и на его фоне вырисовывались контуры гор. Мы проехали какую-то деревню. Несколько желтых огней засветились во тьме и погасли. Я включил дальний свет. Дорога поднималась
плавными зигзагами, через лес. Я включил третью передачу и посмотрел на градусник.
– Мы тут не ехали, – сказал я.
– Нет. Но это неважно, – ответил он. – Двадцать километров через горы, потом по равнине и уже будет Словакия.
Он закурил и полез в бардачок. Начались серпантины, и мне пришлось включить вторую передачу. На обочине догорал
костер.

Перевод: Ирина Адельгейм