Закулиснаясторона

Клара Вишневская, возраст – двадцать с небольшим, ано-ректичка. Она знает все параметры своего тела и калорий-ность любого продукта. Питается Клара, в основном, фасо-лью, морковью, рисом и заменителем сахара, причем время от времени меняет диету, чтобы проверить, какая эффектив-нее. О том, что происходит с ее организмом, как меняется ее кожа, девушка уже могла бы написать докторскую диссерта-цию. О том, что голодание отражается и на интеллекте, геро-иня романа Марты Сырвид думает редко, но однажды все же решает действовать. Вот тут-то она и оказывается наедине
с самой собой, а точнее – разделяется на две Клары: Кла-ру, которая больна анорексией, и Клару, которая оценивает степень запущенности болезни и пытается определить ее при-чины. Взвесить все то психическое бремя, которое девушка тащит на себе с рождения. Открыть закулисную сторону сво-ей жизни.
Анорексия как таковая хорошо изучена, писательница рас-сказывает о конкретном случае, детально его анализируя. Марта Сырвид подробно описывает ситуацию в семье Кла-ры, отношения между родителями героини. Наибольшее вни-мание уделено фигуре отца, который не только не способен
проявлять любовь к близким, но подвергает Клару, а позже ее младшего брата физическим и психическим издевательс-твам. Дети ведь слабы и практически беззащитны. Не мень-ше достается от пана Вишневского жене, которая однако не подчиняется и бунтует, в результате чего дома не утихают
скандалы. Не в силах изменить этот домашний ад или хотя бы сбежать из него, Клара пытается взять под контроль то немногое, что от нее зависит – свою внешность. Вывод, кото-рый делает автор, однозначен: болезнь девушки – результат жизни в чудовищной семье, а вовсе не бездумного подчине-ния рекламе и подражания моделям.
Психологически верный, дополненный социально-экономи-ческими реалиями современности портрет семьи Вишневских – наиболее оригинальный элемент романа. Однако удалось автору и само изображение ежедневной борьбы с голодом. В первую очередь, благодаря стилю – поэтическому, но да-лекому от экзальтации. Прекрасный язык и последовательно примененный прием необычного «раздвоения личности» го-ворят о зрелости молодого прозаика. Марте Сырвид есть, что сказать, и она знает, как именно хочет это сделать.

Марта Мизуро

ФРАГМЕНТ

Порой случаются долгожданные, волшеб-ные дни. Когда Отца нет дома. Я ем вредную сгущенку, мама берет от-гул. Разрешает мне не ходить в детский сад, в школу. Несколько лет спустя она, держа Олека на коленях, играет со мной в «Мо-нополию». Мы лакомимся поп-корном и смотрим мультики на видео. Поздно ложимся. Возвращается Отец, и в квартире воцаряются тишина и страх. Через сомкнутые губы я чувствую духоту. Словно все мы в шкафу – прячемся от какого-то монс-тра. Стараемся не дышать – только бы он нас не учуял.
Я боюсь Отца, когда мы сидим вместе за столом. Я совсем ма-ленькая.
Теперь – нет. Нет, потому что мы не видимся. Уже давно не разговариваем. Я не видела его больше недели. Отец живет в соседней комнате. У нас с ним негласная договоренность. Если отец слышит, что я в кухне или в прихожей, он не выхо-дит. Чтобы не встречаться. Хуже, когда раздается телефонный
звонок. Мы сталкиваемся у аппарата.
Ты спрашиваешь, не настраиваю ли я себя специально про-тив Отца? Уж очень гадкий получается портрет. Говоришь, я ве-шаю на него всех собак. Знаешь, что я тебе скажу. Возможно…
Говори потише, Клара – Отец заметит, что ты сидишь за нашим столом. Тебя выгонит, а мне всыплет, чтоб не таскала домой посторонних. Кстати… Хочешь чего-нибудь? А то сидишь тут одна, в этом магазине. Нет? Не надо?
Хрустит пакет из-под «Магги». Он доел.
– Ну, давай, ешь!
Он говорит, словно кричит.
Я ненавижу бульон. Мама это знает. Но все равно наливает мне и ставит тарелку на стол. Как только Отец входит в квар-тиру. Орет :
– Эй, Хелька, суп подавай!
Моет руки и брызгает на лицо, вытирается маминым поло-тенцем. Они вечно ругаются, потому что Отец не помнит, ко-торое полотенце его.
Если бы мама дала суп только ему и закрылась со мной в ком-нате. Это вызвало бы у Отца подозрения. Он начал бы стучать в дверь. Рычать и допытываться. Что случилось?
Мама повторяла бы, что ничего не случилось.
Он бы не поверил.
Начался бы скандал.
Мама бы плакала.
Поэтому мне налит бульон, и я сижу над своей тарелкой, на-против Отца.
Он встает. Нависает надо мной. Опускает руку мне на голову. Захватывает лапищей волосы. Не гладит. Я вздрагиваю. Чувс-твую, что он меня уличил. Понял, что я им брезгую. Всей со-бой.
Я смотрю на Отца, снизу. Высоко голову не задираю. Жду.
Он шевелит губами. Не открывая рта. Двигает, слева напра-во. Облизывает. Отворачивается. Идет.
У меня изнутри мурашки бегают.
Как когда Отец велел мне выбросить в унитаз загашенные слюной сигареты. Из пепельницы – тяжелой, темно-синего стекла. Я буду нести ее на открытой ладони. Содрогаясь. Ста-раясь не касаться краев. Плюну на последнюю сигарету. Мамы нет дома. Слюна зашипит на гаснущем окурке. Меня вырвет –
всем, что было на завтрак. Прямо на ковер. Я получу по физио-номии. Всей ладонью. Сбоку. По голове. Упаду на диван. Полу-чу по попе. Вся в блевотине, в слезах. Меня пробирает дрожь, я догадываюсь, что это еще не конец. Он меня ударит. Разобьет эту пепельницу о мою голову. Но Отец только велит перестать плакать. Скажет, чтобы я заткнулась. Еще раз толкнет.
– Чтоб я тебя не видел, ты, дрянь! Вымой руки и лицо и не реви, как скотина. Свинья, смотри, что ты наделала, все забле-вано, сама будешь убирать. Вымоешь, собственным языком вы-лижешь.
Я побегу в ванную, закроюсь. Суну кулак в рот. Буду грызть пальцы, пока слезы не кончатся. Тихонько, как можно тише. Слышу, как за окном проезжают автобусы. И домофон через несколько лет, через полминуты – опоздавшая мама. Теперь отец ничего мне не сделает.
Я пущу маму в ванную. Она увидит, что я сижу между сти-ральной машиной и корзиной для грязного белья. Зажав рот кулаком. От меня пахнет рвотой. Мама скрипнет зубами, об-лизнет губы, пригладит мне волосы.
– Господи, солнышко ты мое.
Присядет рядом со мной на корточки. Одной рукой вынет мой кулак изо рта. Другой начнет причесывать. Поцелует в лоб, словно проверяя, нет ли у меня температуры. Губы у нее по-прежнему мягкие и влажные.
Я не ем бульон. Тихо встаю из-за стола. Бегу к маме. Она смотрит на меня из-за окна в темной кухне. Она все время на-блюдала за мной и Отцом из-за этих грязных занавесок. Я при-жимаюсь к ее ногам. От нее пахнет. Теплом и потом.
Отец почувствовал, что я его терпеть не могу. Воздух между нами словно закипает.
И ножницы – это главное детское достижение. Очередной слой торта.
Мне почти восемь. Мы с Отцом дома. Он наливает суп. Крупник. Я ненавижу крупник. Вареное мясо, крупа – все ко-ричневое, желтое, омерзительное. Сверху плавают сельдерей и картошка. Я знаю, что не смогу. Просто не смогу это съесть. Отец дает мне к крупнику хлеб. Старый.
– Вот, макай.
Он вынул этот хлеб из льняного мешочка. Мама собирает туда остатки хлеба для лебедей. Которые в парке неподалеку. Я выедаю из супа вареную картошку. Остальное не могу.
Мама не возвращается.
Отец входит в кухню после многих лет размахивания нога-ми под столом. После многих часов сдувания крошек, направо и налево. Хлеб лежит нетронутый. Супа не убавилось, исчезла только картошка.
– Я съела только картошку, потому что не могу есть этот суп.
– Ешь немедленно! Ты должна его съесть. Я прослежу! Ты от-сюда не выйдешь. Пока не съешь!
Нос, глаза, уши, волосы – все в нем такое же, как слова, одно-образный тон. С которого содрали всю мякоть. Он садится рядом. Я не ем. Знаю, что тишина – это ненадол-го. Сейчас грянет взрыв.
– Не будешь жрать?
– Я правда не…
– Так я тебе сейчас помогу… Ты должна съесть все, дочиста, корова!