Марго

Михал Витковский ворвался в литературу романом «Лю-биево», повествующим о гомосексуальном подполье ПНР и истоках гей-культуры в сегодняшней Польше. В этой и пос-ледующих своих книгах Витковский предстал превосходным наблюдателем социальных реалий, наделенным чувством юмора и великолепным языковым чутьем, певцом мира пе-реломного периода, летописцем краха парадигм и незыбле-мых устоев, эпиком триумфа неочевидности. Перипетии его героев – следствие их нетрадиционной сексуальной ориента-ции – можно трактовать как метафору современных перемен в целом: под сомнение поставлены явления, казалось бы, бесспорные и универсальные. Неслучайно своему новому роману Витковский предпослал эпиграф из «Метаморфоз» Овидия: «Нынче хочу рассказать про тела, превращенные в формы. Новые». «Марго» повествует о Польше как тако-вой, а также о Польше как части Европы, переживающей внезапную трансформацию всего – веры, привычек, крите-риев суждения, потребностей и вкусов. Вынесенная в заго-ловок Марго – женщина непредсказуемая, одаренная неза-урядным эротическим аппетитом, занятая весьма мужским делом: она шофер-дальнобойщик, водит огромный рефри-жератор по международным трассам. Второй герой книги – Вальдек Мандаринка, сельский парень, делающий карьеру в реалити-шоу «За стеклом», будущая звезда эстрады и те-левидения. Они неожиданно встречаются в приходском доме у ксендза-бизнесмена, создателя развлекательно-медицинс-кой империи, куда – ради компьютерных экзорцизмов – Мар-го приводит ее знакомец из отеля, в котором отмывает деньги крупный мафиози. Кроме этой пары, на страницах блестящей книги Витковского мы обнаружим также обширную галерею второстепенных персонажей: Асю – новую польскую святую, радиоведущую, Грету – водителя немецкого грузовика, воп-лощенного мачо, нареченного женским именем, любовницу Вальди – Стареющую-со-вкусом-звезду, олицетворяющую новую элиту нашей эпохи массовку с телевидения и из шоу-бизнеса, и многих других.

Марек Залеский

ФРАГМЕНТ

…Вот в таком насквозь польском пей-заже и родилась святая. В одна тысяча девятьсот восьмидесятом году от Рождества Христова. В семьдесят пятом. В девяносто за ногу его дери первом. Одно можно сказать наверняка: на дворе была зима. В ночной тиши звенел голос. Перегоревшие фона-ри. Секущий снег. На крыше начальной школы номер 66 стоял грустный ангел в одном плаще, ангел-экзгибиционист, и ветер развевал полы его одеяния. Обдуваемый ветром, он играл на трубе то ли печальную фугу, то ли джазовую версию «Утомлен-ного солнца».
А лет ей было пятнадцать. Двадцать. Двадцать два. Знак зоди-ака: Козерог, морозное январское утро. Цвет глаз: замерзшая лужа; цвет волос: иней. Любимый цвет : кремовый; любимая книга: их слишком много; любимый камень: вопреки гороско-пу – гранат ; мечта: ходить и бегать.
Никакая история не хотела начинаться, потому что для того, чтобы истории начаться, надо было, чтобы кто-нибудь приехал к ней, чтобы какой-нибудь незнакомец посетил ее, или чтобы она сама куда-нибудь поехала. Но она была на инвалидной ко-ляске. За одну лишь эту новость можно было бы слить себе це-лое море шоколада из цистерны Лысого. Новость на миллион.
Но кроме бабушки, об этом не знал никто. А она целыми днями прощелкивала пультом все триста станций Цифрового Польса-та, отвечала на вопросы радиовикторин о звездах и сериалах.
Выигрывала косметику, которой она все равно не пользовалась, выигрывала книги и билеты в кино, в которое она не ходила, потому что в кинотеатрах не было пандуса для колясочников.
Разговаривала с тамагучи до тех пор, пока не кончилась бата-рейка, но она не скучала, потому что особой была любозна-тельной. Собирала маленьких стеклянных зверушек, которые стояли у нее везде – вокруг телевизора и на полках – и питались пылью. Выращивала кактусы, которые у нее тоже питались ис-ключительно пылью. Читала Паоло Коэльо и Уильяма Уортона.
Их романы на каждый новый год она получала в подарок от бабушки, а парня, который писал бы ей школьным почерком натужные дарственные надписи на книжках, у нее не было.
Совершенно неизвестно за что ненавидела Джонатана Кэрол-ла, хоть он выходил в той же самой серии. Видимо, имела вкус, и сходство обложек не могло сбить ее с толку. Ей хотелось, как Уортон, жить на барже, пахнуть рекой и отрастить себе седую бороду. Было время, когда она ощущала себя Птахой, а за ее ок-нами, казалось, простирается самая настоящая американская провинция. Но больше всего она любила Ольгу Токарчук. За то, что та понимала людей и что от ее прозы исходило тепло. Потом на Аллегро* она купила машинку и подстриглась, оста-вив волосы на сантиметр и насвинячив вокруг волосами.
Она коллекционировала ароматизированные чаи в коробоч-ках и ароматические свечки, пахнущие химией, имитирующей запах цветов, разные мыла с втопленными в них лепестками, имитирующими лепестки... И вообще, всякая дрянь к ней так и липла и питалась пылью. Десятки рам, рамок, рамочек и ра-мулечек стояли и висели повсюду, а самая большая обрамляла асино фото в праздничной белой блузке с воротничком… На самом верху стенки стоял горшок, из которого спускался чуть ли не до земли буйный побег и заслонял половину асиного лица, которое как бы пряталось и выглядывало из-за листьев с вдохновенным выражением: «я люблю природу, я разговари-ваю с деревьями».
Она любила подливать эти свои цветочки, заваривать чай «дыхание русской зимы» в специальном чайничке со свечеч-кой внизу, чтобы чай не остывал, и читать, например, «Путе-шествие людей Книги». Ну там благовония и всякое такое…
У себя в комнате над дверью, не без помощи бабушки, она при-крепила напечатанный на принтере листок: «Скучают только скучные люди». Она не скучала. Смотрела в окно и отмечала, какой самолет пролетел. Так некоторые следят за поездами. Она знала, что они везут поляков на работу в холодные страны. Она представляла себе эти холодные страны по фильму Ларса фон Триера «Королевство», как одну большую больницу с низки-ми потолками и пробковыми досками, заполненную людьми с ограниченными возможностями на инвалидных колясках: их ноги прикрыты клетчатыми пледами из Икеи, а возят их холод-ные и безупречные санитарки.
Но она чувствовала себя одинокой и чуть было не покончила с собой, проглотив целую горсть травяных транквилизаторов. И хотя у нее в комнате висели распечатанные ею слова Берната из Люблина:
«Если взял ты книгу в руки,
Нет одиночества, нет скуки.
Коль в толпе забавы ищешь,
Лишь одиночество отыщешь»,
чувствовала себя одиноко. Она писала стихи и посылала их на конкурсы, которые организовывали ГЦК (Городские Цент-ры Культуры) и городские библиотеки. А впрочем, что это были за города! Дыры! Надо было написать свое имя и фамилию на листочке, заклеить его вместе с адресом на конверте, написать на нем девиз и этим же девизом подписать произведение. По-том вовлеченная в мероприятие бабушка относила письмо на почту и высылала в Дзержиново, Глогов, Лешно… Заказным. Ася получала призы, по сто злотых, покупала книги, чайнички, чаи, зверушек и ароматические свечки. Бабушка слушала Радио
«Марыя» и смотрела телеканал «Существую». Как-то раз она увидела там передачу про девочку по имени Мадя, Мадя Бучек. Тоже с ограниченными возможностями.
– Помолись Господу Богу, я пожертвовала на мессу за твое выздоровление.
– Помолюсь, бабуля. Иди, иди. – Сказала она и, когда за бабушкой закрылись двери, включила компьютер и вошла на YouPorn.
В один прекрасный день в мир Аси ворвалась техника и, как это бывает с техникой, разрушила всю поэзию. Бабушка провела ей Интернет. Ася стала мобильной, она меняла страны и языки,
полемизировала на интернет-форумах, писала комментарии…
Выкладывала свои стихи на «Неполке»… Она тоннами зака-зывала книги в Мерлине, потому что бабушка была богатой: во времена социализма была частницей, да и теперь еще не на пен-сии. Чуть ли не до самого утра у Аси на столе горела лампа, но самой ее в комнате не было, она бороздила просторы далеких морей, пропадала в объятиях подозрительных сайтов с надпи-сями китайскими иероглифами, с малюсенькими иконками, от-крывающимися в углу экрана.
В одну прекрасную ночь на каком-то левом, нелегальном сайте с азиатскими буквами открылась в углу экрана маленькая рамка с категоричным приказом: “Fuck the Horse”. Ася остолбенела; в вольном переводе это... Она подвела коляску к окну, специ-альное приспособление перенесло ее на кушетку. И уже оттуда она открыла палкой окно, чтобы холод привел ее в чувство.
Из окна открывался вид на котельную соседней бетонной школы, в которую она не ходила, и на трансформаторную будку, к которой она тоже не ходила. Ночами ток гудел ей свою пес-ню об историях, которые происходят в цепях. Об электронных воздыханиях, стонах, расставаниях, точно в мьюзиклах. О про-даже ящика для обуви в идеальном состоянии, о сплетнях из жизни звезд. Вальдек Мандаринка то, Вальдек сё, сними обои с Вальдеком. На трансформаторной будке висело объявление о том, что во-первых, запрещено фотографировать, и во-вторых – прикасаться, и череп с костями нарисован… Эти таинствен-ные металлические будки с гудящим нутром, будто кто закрыл в них пчелиный рой, много лет искушали ее. Под их влиянием пробуждалась воля к жизни.
Воля к жизни не частый гость в доме инвалида-колясочника.

Перевод Ю.Чайникова