Пяскова Гура

Пяскова Гура – район Валбжиха, застроенный блочными домами. В начале семидесятых в самом высоком доме по-лучают квартиру шахтер Стефан Хмура и его жена Ядвига. В 1972 году появляется на свет дочь Доминика. Роман под-робно описывает их судьбы, а также историю жизни матерей Стефана и Ядвиги (бабушек Доминики – Халины и Зофьи). Самые давние события, о которых рассказывается в книге, переносят читателя в последние годы перед Второй миро-вой войной, самые же последние касаются нашей совре-менности. Ошеломляющее эпическим размахом произведе-ние Иоанны Батор весьма разнопланово. С одной стороны,
«Пяскова Гура» – это роман-панорама, удивительно ярко и одновременно критически рисующий социальную историю Народной Польши. С другой стороны, книга эта тяготеет к жанру семейной саги, изображающей личные, камерные драмы «простого человека». Кроме того, «Пяскова Гура» отличается очевидным феминоцентризмом. Дело не только в том, что на первый план выведены четыре женские фигу-ры (дочь, мать и две бабушки) – все свое внимание Иоанна
Батор сосредотачивает на стремлениях, мечтаниях и стра-хах трех поколений женщин. Писательница изображает их представления о личном счастье в столкновении с жестокос-тью и тривиальностью «реальной» жизни. Наибольшее впе-чатление производит история Доминики, которую мы видим сперва младенцем, затем девочкой, школьницей, и наконец девушкой, переживающей роман с ксендзом (связь эта за-канчивается драмой, после которой однако героине удает-ся подняться – еще более стойкой). Остальные три женских портрета также весьма многогранны. Выпукло представлены как внешние перипетии жизни героинь (в первую очередь, непростые отношения с мужчинами), так и их внутренний мир, который точнее было бы назвать миром иллюзорным, состоящим из фантазий и заклятий. Особо отметим неод-нозначную позицию, которую занимает писательница по от-ношению к своим героиням. Иоанна Батор сочувствует им, но при этом не скупится на язвительные замечания, весьма
саркастически комментирует безрассудные поступки пер-сонажей или их отдающие китчем представления о сладкой жизни. Роман выдержан в ироническом ключе; обращает на
себя внимание язык произведения – смешение речи наивной и вульгарной с изящным, четким повествованием. Реплики героев объединяет голос всезнающего и саркастически на-строенного повествователя. В результате рождается дистан-ция, словно писательница стремится найти золотую середину между эмпатией и насмешкой.

Дариуш Новацкий

ФРАГМЕНТ

Беременность тяжким бременем ложится на Ядзю Хмуру, которая переносит ее плохо, ведь трудно перенести то, что невозможно перестать носить. Первые четыре месяца ее с утра выворачивает наизнан-ку, и это может повториться в любую минуту в любое другое
время суток, стоит Ядзе ощутить запах горелого. Достаточно невинной спички, чтобы разжечь дремлющий вулкан ее внут-ренностей, и вот Ядзя уже извергается носом и ртом. Помога-ет, правда, ненадолго, запах уксуса – Ядзя открывает бутылку и нюхает, но не успеет поставить на место, как снова приходит-ся бежать в ванную.
Однако невозможно вырвать причину рвоты, и спустя четыре месяца Ядзя сдается и начинает есть; теперь ее тело поглощает столь же ожесточенно, как прежде исторгало. Ядзя пожирает
булочки с клубничным джемом, который мать присылает изЗалесья, и банки сардин, из которых выпивает даже масло, а по-том еще по-кошачьи, до блеска вылизывает банку, раня язык об
острые края. Ядзя пожирает соленую селедку и соленые огур-цы, кусочки сахара и копченое сало, шоколадки и кровяную колбасу. За едой Стефан прикрывает свою тарелку ладонью,
опасаясь, как бы Ядзя не стащила кусок-другой, а та по ночам отправляется на кухню и подъедает остатки. Запускает руку в глиняный горшок с повидлом, продавливает внутрь, во влаж-ную мягкость, сахарную корочку и облизывает ладонь – дочис-та каждый палец, выедая сладкое из-под ногтей. Ядзе кажется, будто внутри ее кто-то постоянно требует пищи, этот голод ей не принадлежит, потому она не в состоянии его обуздать. Боль-шая грудь тянет ее вниз, а кожа на ягодицах и бедрах утрачивает гладкость и теперь выглядит словно ее неровно простегали – Ядзя заключает в себе больше, чем способна уместить. В зер-кале Ядзя замечает, что ее задница стала напоминать апель-синовую кожуру. Апельсины она видит редко, но помнит, как они выглядят. В Валбжихе апельсиновые задницы пока еще не считаются болезнью и никто не знает слова «целлюлит». Ядзя поправилась, говорят соседки, которые тоже поправлялись
или поправятся в свою очередь. Будучи беременной женщиной в тяжелом весе, Ядзя получает особые привилегии в очередях и в автобусах, люди пропускают ее вперед и уступают место,
хотя Ядзя едва в него втискивается и боится однажды застрять ко всем чертям.
Знакомые женщины с улицы Щавенко, уже покончившие с беременностью, рассказывают Ядзе – новенькой – о родах, во время которых каждая минута грозила смертью: того и гляди
разорвешься на клочки, треснешь пополам – только редкая уда-ча и стойкость позволили им выжить. Каждая повесть исполне-на боли, страха и крови, о которых знать не знают сегодняшние ветераны, в распоряжении которых были окопы, штыки или по
крайней мере возможность дезертировать. Главная цель этого аукциона баек о родах – перебить предыдущую ставку более страшной болью и большим разрезом промежности. Неразре-занная промежность лопается поперек (это еще полбеды) или вдоль, словно женщину разорвали лошадьми, и от пупка до копчика тогда зияет рана, в которую по живому, ведрами, за-ливают йод. Ядзя слушает и чувствует, как дырочка у нее между ногами завязывается узлом, образуя второй пупок. Она спит отдельно, на диване, отмахиваясь от Стефана, который утеша-ется припрятанными под ванной немецкими порножурналами. Ядзя считает дни до назначенного ей доктором Липкой срока и думает, что если будет девочка, назовет ее Доминикой или Паулиной. Это самые красивые имена в святцах и Ядзе труд-но решить, какое все-таки лучше. Вот родит в январе, тогда и выберет окончательно. О мальчике Ядзя не помышляет, не-возможно представить, чтобы у нее в животе мог находиться человек другого пола. Все равно кто, – говорит Стефан, – лишь бы здоровенький.
Срок родов, назначенный доктором Липкой на семнадцатое января, наступил раньше и не кстати, когда Ядзя встала из-за рождественского стола – положить себе еще селедки в сметане.
Телефона ни у кого в доме не было, больница от улицы Щавенко далеко, а повсюду снегу по пояс. Ядзя валится с ног, нокаутиро-ванная первым ударом боли, которая лишь предвещает то, что женщина в интересном положении может вообразить, прежде чем вытолкнет его на белый свет и утратит. К телефонной будке отправляются все втроем, так как ни один не желает оставаться дома, а меньше всех – Ядзя. Ноги так отекли, что ей приходит-ся надеть снегоступы Стефана, которые велики Ядзе на шесть номеров, а опухший живот удается прикрыть только его старой курткой. Наконец Халина напяливает на нее шапку из искус-ственного леопарда – и в путь. Ядзя движется по вытоптанной в снегу тропинке под твердым как лед небом; в эту зиму о не-го разбиваются даже птицы, у них лопаются сердца, а у Ядзи лопаются гемморроиды и волдыри на пятках. В сугробе, куда она полетела вверх тормашками, остается зимовать Стефанов сапог. По обе стороны дороги дома, двери закрыты, на окнах занавески, а сквозь них весело мигают огоньки елок. Ядзя са-дится на корточки и воет, на снег из нее выливается несколь-ко розовых капель и две слезы. Халина стучит в дверь Зенона Ковальского, хозяина катка для белья, обладателя «варшавы», но напрасно – нет бензина, а сам он пьян – охотно бы помог, да только все обстоятельства против. Санки! Старые деревян-ные санки стоят, прислоненные к стене, и, может, добрые люди одолжат, чтобы доволочь на санках Ядзино бремя, полубосое и беременное. Халина стучит в окно на первом этаже, но доб-рые люди сидят за столом и не слышат – видно, распевают ко-лядки, разве можно их винить – Бог даст, сами поскользнутся, без посторонней помощи. Санки меняют владельца без разре-шения. Запряженные в Халину и Стефана, с Ядзей, которую са-жают на них верхом – санная осанна – едут по улице Щавенко, разгоняются, искры летят из-под полозьев, взлетают в воздух,
сбивают с крыш сосульки, пролетают над проводами высокого напряжения, ворчащими от холода, как собаки. Метель, мороз на ресницах и бровях, Ядзя откидывает голову, закрывает глаза, теряет второй сапог и думает, что будь ее спутником владелец майората, Иностранец, может, все это выглядело бы более ро-мантично и менее болезненно. В телефонной будке сверкает лужа мочи, в трубке, раскачивающейся на натянутом металли-ческом стебле, тихая ночь, дивная ночь. Ядзя, припаркованная у будки сползает с санок, а прокатывающийся сквозь нее шар боли – с каждым разом все ускоряясь и увеличиваясь, взрыва-ется цветами мальв и георгин из сада в Залесье. Ядзя в полный голос воет «Нет», первое «нет» в ее жизни – такое реши-тельное и, увы, тщетное. Застежки-лапки, придерживающие ее чулки, от изумления разжимают пальчики, мать-земля разверс-тывается. Бурлящие воды, полные остроконечных предметов, устремляются к туннелю, через который протиснется разве что ручеек. Надо остановить машину, – осеняет Стефана, – но увидав эту компанию, «запорожец» только мигает циклопьим глазом, газует и исчезает. Ядзя воет, снова «Нет!», потому что тазовые кости начинают расходиться, словно тектонические плиты при землетрясении. Почему в этой чертовой стране нет ни такси, ни телефонов?! – стонет Стефан.