Бальзакиана

В новом сборнике рассказов Яцека Денеля читатель найдет все, что уже знает по повести «Ляля»: восходящие к постмо-дернизму интеллектуальные игры, кэмповое смешение стилей и элегантность языка. Элегантность – как нам кажется, – ключ к прозе Денеля. Именно она придает ей особый вкус, даже в тех случаях, когда писатель – как в «Бальзакиане» – созда-ет истории, в сущности, «простые» (неожиданная ассоциация с фильмом Дэвида Линча здесь вполне уместна – проза Де-неля насыщена культурными тропами и аллюзиями). В сбор-ник вошли четыре длинных рассказа. Первый представляет историю трагического брака дочери богатого торговца тек-стилем с модным варшавским художником («Мясо колбасы одежда ткани»); второй – это короткая семейная сага о поме-щиках Зарембских, которые во времена ПНР и III РП едва связывали концы с концами («Тонка Зарембская»); третий рисует судьбу молодого человека, бежавшего от невеселой реальности в мир старины и былых форм и зарабатывающего на хлеб уроками хороших манер и чувства вкуса («Любовь репетитора»); наконец четвертый повествует о неудачной по-пытке третьесортной певички ПНР вернуться на подмостки («Взлет и крах артистки эстрады на заслуженном отдыхе»). Вдохновленный «Человеческой комедией» Бальзака, Яцек Денель стремится показать срез современного общества – правда, срез достаточно нетипичный. Примечательно, что говоря о современности, автор «Ляли» столько внимания
уделяет прошлому. Более того – иные герои сборника (как, например, Адриан Хельштынский из рассказа «Любовь ре-петитора») практически полностью погружены в него, игно-рируя стиль современной жизни. Возможно, таким образом – опосредованно – Денель выносит приговор нашему «здесь и сейчас»? Быть может. Однако – как мне кажется – в новой книге молодого писателя наибольшую ценность представля-ет не столько точность выводов относительно современной реальности, сколько стилистическое мастерство и внимание к деталям. Другими словам, это проза для гурманов.

Роберт Осташевский

ФРАГМЕНТ

Услышав звук мобиль-ника, Халина кинулась рас-стегивать замки и карманы сумки, потому что телефон, разу-меется («Москва! Воровство! Восточная дикость и разбой!»), упрятала поглубже, а к закуткам нового ридикюля еще не при-выкла, вот и копалась в два раза дольше, чем, бывало, в старой; наконец она ответила на звонок.
– Шнурковский у телефона. Пани Халинка, есть дело.
– О, добрый день, я как раз собиралась вам звонить, знаете, я понимаю, что в Москве не протолкнуться, но эта гос-тиница…
– Пани Халинка, пани Халинка, гостиница – ерунда.
– … я не требую, чтобы меня поселили прямо в Кремле…
– Минуточку. Есть проблема.
– Какая проблема?
– Ну… с концертами. С концертами проблемка возникла.
– Ну вот! Я так и знала! Билеты не продаются? Но я же вас предупреждала, что я уже не… что я никогда не была…
Она чуть было не сказала «я никогда не была певицей». Но вовремя прикусила язык.
– Дело такое: мы бы дали вам заработать…
– Дали заработать? До сих пор вы говорили, что предлагаете мне сотрудничество.
– Не придирайтесь к словам, пани Халинка, окей? Мы пошли на сотрудничество с вами, потому что Колымский был занят.
– Колымский?
– Ярек Колымский, неужели не знаете? Вы должны знать, гомо, то есть гей, очки, он еще такой полупаричок носил, заче-санный, брючки облегающие, настоящая фамилия Жук, Ярос-лав Жук. «Португааааальское тан-го! Португааааальское тан-го! Над головой манго, под ногами степь!»
– Вы мне не рассказывайте, кто такой Колымский! Знаю я, кто же его не знает, он выступал, когда вас… да что я говорю, когда ваших родителей еще на свете не было. Только какое от-ношение имеет к этому Колымский? Какое отношение он име-ет ко мне, к Москве, к гостинице «Прозерпина» с засоренным унитазом и тараканами размером с воробья?
– Колымский был занят, ясно? Был занят. У него турне по са-наториям, главным образом, Чехочинек, еще Колобжег, Буско, Поляница Здруй, там где в основном пенсионеры. Это очень неплохо оплачивается, я бы мог вам организовать весной та-кую трассу…
– Какое отношение имеет к этому Колымский? Я еще раз спрашиваю.
– Ну, он отменил гастроли. Какой-то у них финансовый спор вышел, скандал – кажется, в Щавнице, не знаю точно, по како-му поводу, но точно из-за денег… а все эти директорши, заве-дующие – одна шайка-лейка, у одной отказался выступать, так они сговорились, а у него не был в договоре прописан штраф за разрыв контракта, ну и пиздец. Он остался ни с чем. А в Рос-сии, знаете ли, он необычайно популярен – Колымский, Ко-лымский, афиши, все валят толпами.
– На меня тоже, вроде, собирались валить.
– Но не настолько, пани Халинка, не настолько. На Колым-ском мы сразу много зарабатываем, сходу, без дополнительных усилий, без подогревания информационных каналов… супер. И мы до последнего момента не были уверены, получится ли, так что держали еще и вас в резерве. В общем, сделаем так: вы там еще посидите, скажем, двое суток, а я постараюсь что-ни-будь другое подыскать, потому что те условия мы отдаем Ко-лымскому. А теперь мне пора, до свидания.
И отключился.
Но тут Халина обозлилась пришла в ярость и перезвонила ему.
– В резерве? – заорала она, – в резерве? В резерве это вы себе сержанта держите, пан Дариуш. Вы со мной договори-лись, более того, вы меня на это подбили, да, именно так, мы не просто договорились, а вы меня уговорили, все организова-ли, велели мне брать уроки, ехать сюда, жить в гостинице, job twoju1, «Прозерпина», а теперь вы мне заявляете, что это был резерв?
– Пожалуйста, не волнуйтесь…
– Не волнуйтесь? А вы бы что на моем месте делали? Был у нас договор или не нет?
– Строго говоря, не было. Мы ничего не подписывали.
– Но решения... ведь мы все обсуждали, вы могли отказаться, во всяком случае не уговаривать меня…
– Мог, но ситуация была другая. Российская сторона хотела иметь кого-нибудь в запасе.
– В запасе! Тоже мне Кутузовы. Я хочу знать, когда концерт, когда я получу платье и, черт возьми, пиротехников!
Халина представила себе, как в это мгновение на лице Да-риуша Шнурковского отражается его подлинная натура, та, что скрыта под низким лбом, щетинистыми щеками, напоми-нающими киви, прыщами, всей этой френологической бомбой, которая в ближайшие годы – о, Халина желала этого всем сер-дцем! – будет разрушать Шнурковского, его гипотетическую жену и гипотетических детей, которая обратит их вечера вбес-конечные ссоры, дочку – в законченную наркоманку, а сына
внаркобарона или что-нибудь еще похуже.
– Послушай-ка… тетка, – сказал Шнурковский, – я был веж-лив, потому что окучивал твою внученьку, но теперь все, ко-нец, поговорим откровенно и открыто. У тебя был шанс? Был. Под твою ответственность? Под твою. Появился Колымский, шанс навернулся. Или ты думаешь, что мы тут будем из кожи вон лезть, чтобы продвинуть старую гнилушку, которую никто не помнит, реликт эпохи Гомулки и Герека, как выразился один мудрый мужик? Алло, проснись, это Земля, реальная жизнь! Пенсия, тапочки и чаек, бля, на травках.
После чего раздались гудки, и здесь, под сказочной церковью
Василия Блаженного, которая напоминала цветной лакирован-ный тортик, поданный Путину на стол, Халина Роттер поняла, насколько была права, когда еще в самый первый день хотела спустить с лестницы Дариуша Шнурковского, художественно-го импресарио.


1В оригинале по-русски