Остров

Давно известно, что сильной стороной и поистине украше-нием прозы Рыльского являются фигуры главных героев. Подобный, безукоризненно выстроенный, образ стоит в цен-тре каждого из четырех рассказов нового сборника. В кни-ге чередуются персонажи заурядные и выдающиеся: сперва
несчастный бухгалтер, затем умирающий великий писатель-эмигрант, фигура, отсылающая к Гомбровичу, после – про-винциальная дурочка, жертва курортного романа и наконец ксендз, бунтарь и плейбой, личность неординарная, на поро-ге – во всяком случае до определенного момента – карьеры в Ватикане. Вне зависимости от социального происхождения, нравственных качеств и интеллектуальных способностей, каждый из этих героев – воспользуемся названием одного
из романов Рыльского – человек в тени, надломленный, мрачный, лишенный иллюзий, в сущности,
потерпевший фиаско. Обращает на себя внимание тщательно проду-манное построение тома. Действие всех четырех рассказов происходит на море: первый и третий – на Балтийском, второй и четвер-тый – на Средиземном (юг Франции и вынесенный в заглавие остров у северного побережья Африки). В первой и третьей новеллах герои сталкиваются, по всей видимости, с плодами
собственного воображения, во второй и четвертой расклад классический – поединок антагонистов. Герои двух рассказов умирают при весьма значительных, метафорически поданных
обстоятельствах, в двух других – происходит таинственная подмена ролей. Подобных перекличек и контрапунктов в «Острове» много, и все это в очередной раз свидетельствует о профессиональном мастерстве Рыльского: здесь оно про-является не только в пределах отдельных рассказов, но и на
уровне композиции всего сборника. Новую книгу Евстахия Рыльского можно назвать удачной во всех отношениях.

Дариуш Новацкий

ФРАГМЕНТ

Смущенная жизнью практикантка-парикмахерша из Вон-гровца, чуть отяжелевшая от сна, сладостей и первой молодости, решила – поддавшись, впрочем, уговорам подруги – провести вместе с ней отпуск в одном из модных приморских курортов.
Место соответствовало ее представлениям о светс-кой жизни, так же, как и Сильвек, тридцатилетний кра-савец, распространявший запах удачи, денег, самоуве-ренности и одеколона «Пако Рабан».
Сильвек и его приятель Пистон жили, как боги. Фир-менные шмотки, хорошие сигареты, дорогой алкоголь, браслеты на запястьях и сказочные бальзамы на все случаи жизни.
Парни и олицетворяемый ими мир произвели на Монику впечатление, так что когда они стали клеить ее где-то на пляже – без всякой конкретной цели и даже без особой уверенности, скорее всего от скуки или бездумного озорства, – девушка со страстью окуну-лась в курортный роман. Слишком охочая до счастья, чтобы нарочитая безнаказанность, с которой молодые люди и их приятели прожигали жизнь, хоть сколько-нибудь ее отпугнула. Ресторанные скандалы, лихие пируэты на водных скутерах, безудержный азарт в еще не открывшемся казино, которое сгнило, не успев созреть, ночные авто-мобильные прогулки по улочкам запуганного городка или, наконец, омерзительный пригородный язык, что, подобно отравленному источнику, пробивался сквозь тонкую пленку показной корректности, не сорвали пе-лену с ее глаз.
Напротив, чем больший темп набирала эта жизнь, – а он нарастал с каждым днем, – тем большую жажду
испытывала Моника. Что и говорить, слишком девуш-ка была молода, глупа и пуста, чтобы ее страсть омра-чили хоть зачатки рефлексии. Тем более, что попутно она и сама приобретала лоск, превращаясь из серой мышки в знающую себе цену влюбленную женщину.
Приобретал лоск и курорт, который виделся девуш-ке Голливудом, Монако, Сан Ремо, прежде знакомыми лишь по разделам светской хроники в глянцевых жур-налах.
Теперь она казалась себе немножко их героиней.
Но не успев как следует разгореться, отпуск подошел к концу, как это случается в жизни со всякой светлой полосой.
Любовники разъехались по домам. Моника – в Вонг-ровец, Сильвек, разумеется, – в столицу.
Они обещали регулярно писать друг другу и наве-щать, как только представится возможность. На рабо-ту Моника не вернулась – ну кто же возвращается из рая в провинциальную парикмахерскую, а от сказоч-ного принца – к скучным, не ведавшим наслаждения клиенткам? Впрочем, о чем бы она стала с ними разго-варивать? А ведь болтовня составляла суть и смысл ее работы.
Она собиралась подыскать что-нибудь более под-ходящее. А пока проводила время за мечтами и пись-мами. Порядком растолстела от чипсов и кока-колы, набралась канцерогенов от ссор с родителями.
Прежде робкая с посторонними, осторожная и недо-верчивая, она компенсировала это большим пространс-твом домашней свободы, чем позволяло ее положение несамостоятельного ребенка. Теперь зависимость – хотя бы в силу отсутствия заработка – усилилась, но отвоеванная автономия почернела от хамства.
Она ранила им родителей, невзирая на обстоятель-ства.
Прежде открытые, неуступчиво-терпеливые, отец с матерью замкнулись в молчании, которое Моника
– иногда от скуки, иногда от непроизвольной злости – грубо нарушала. Небезуспешно, ведь хамство сталки-валось с беспомощностью людей простых, работящих, ответственных, потрясенных наступившими времена-ми и, невзирая на них, способных чувствовать.
Что же касается переписки, она была односторон-ней. Ответа на свои, все более нетерпеливые, письма Моника не получала.
В иные дни она подумывала о самоубийстве, а по-рой душа ее озарялась курортными воспоминаниями, однако и то, и другое сливалось в поток лихорадочной эйфории, словно и мысли о смерти, и мысли о жизни вели к одному и тому же.
Время от времени, главным образом по телефону, она делилась своими переживаниями с подругой Эвой, которая проявила большую умеренность в своих чая-ниях, службу не бросила, а отпускной роман с Писто-ном сменила на связь с человеком женатым и безбед-ным, и дела у нее шли хорошо.
Прошло два месяца. Дни наступили серые и корот-кие. Плохих мыслей прибыло, хороших поубавилось.
Подруга уговаривала Монику действовать. Она не должна оставаться в неведении. Жизнь-то одна... Или
она в состоянии сказать себе: было и прошло, или нет – и тогда пусть делает выводы.
В ответ на вопрос Моники, какие выводы она может из этого сделать, Эва принялась за дело сама. Не без труда отыскала коллегу Сильвека и, немного помучив Монику сомнениями, выдала ей координаты своего летнего, уже забытого любовника.
Это далось Монике нелегко, но после Дня всех свя-тых она принарядилась, сняла со счета родительские сбережения, села в поезд и двинулась в столицу.
Пистон назначил девушке встречу в каком-то клубе, напоминавшем крысиную нору, а впрочем, немногим отличавшемся от нее по размерам, содрогавшемся в спазмах психоделической музыки. Там клубился рой страшных молодых людей, которые на страшном язы-ке говорили о страшных вещах, а Пистон с этой непри-крытой надеждой трахнуть ее где угодно – за барной стойкой, в туалете, в машине, на улице, – показался Мо-нике страшнее всех.
Он флиртовал с ней, морочил голову, иронизировал, вновь и вновь заказывал пиво, не отвечал на вопросы или вдруг сам, без всяких вопросов, выдавал какие-ни-будь сведения, и после двух часов мучений, показав-шихся девушке вечностью, сдался, размяк, отключил-ся, продиктовал адрес и скрылся.
Словно в нем завод кончился.
Полутрущобного вида спальный район не показался Монике мрачным, поскольку добралась она туда уже в потемках. Как и хрипящий лифт, с усилием вскараб-кавшийся на ХI этаж, поскольку он не был освещен; как и запущенная квартира, куда Монику наконец – пос-ле того, как девушка позвонила не менее десяти раз, – впустили, поскольку ее освещали только огни города. И даже человек, который открыл дверь – исхудавший, грязный, обкуренный и перепуганный урод, поскольку она его не узнала. Шок наступил, когда мужчина заго-ворил.
Потому что это был голос Сильвека.