Эксцентрики

Цехоцинек, пришедший в упадок польский курорт, 1957 год. Дантистка Ванда узнает две новости: плохую и хорошую. Во-первых, она смертельно больна, во-вторых, любимый брат, Фабиан, возвращается наконец из Великобритании, где он оказался в свое время вместе с армией Андерса. Герой попадает в Польшу на волне «оттепели», политической раз-рядки, наступившей после смерти Сталина. Решение это для Фабиана трудное, поскольку встреча с сестрой воскрешает недавнее военное прошлое и воспоминания о гибели родных (уцелели только они с Вандой). В отличие от брата, Ванда все еще погружена в траур. Фабиан же, этот король жиз-ни и маэстро свинга, ищет утешения в том, что любил всегда – в музыке. Музыке, которая на протяжении многих лет была близка и Ванде – до войны «звезде» джазового ансамбля брата. Воз-родить его в безнадежно-унылом городке нет, казалось бы, никаких шансов. И все же случается чудо: Фабиану удается собрать музыкан-тов. Среди них – местный милици-онер Стыпа, санаторный врач Фогт и красавица, учительница англий-ского Модеста. Когда наконец и Ванда преодолевает свой скепсис, становится ясно: чудеса на свете бывают. Но длятся
они ровно столько, сколько угодно властям.
Повествуя о создании джаз-банда, Ковалевский не только воссоздает польскую реальность конца пятидесятых годов, но и воскрешает всю ауру довоенной эпохи. «Эсцентрики» – необычайно стильная и великолепно документированная картина минувшей эпохи. Книга передает не только свойс-твенное ей специфическое состояние духа, но и всевоз-можные реалии – от языка до деталей одежды. Но в первую очередь, это – гимн во славу искусства, которое лучше, чем что-либо другое излечивает травмы и отчаяние.

Марта Мизуро

ФРАГМЕНТ

Чем дальше от побережья, тем больше сне-га. Они мчались по узкому шоссе, обса-женному голыми теперь деревьями, почти безлюдному – лишь изредка попадались телеги с закутанными в ту-лупы возницами, неуклюжие грузовики и волочившие за собой дымовые завесы выхлопных газов, посерев-шие от пасмурного дня голубые автобусы. «Воксхол» несся вперед, вокруг простирался пейзаж пресный
и посконный. Еще не замерзшие болота, окруженные лозой, поля под тонким слоем снега, одинокие халупы. В деревнях свиньи на телегах с решетками по бокам, детишки, на ходу откусывающие от больших буханок хлеба, в городках грязь и брусчатка, очереди за колба-сой и мясом. Работало радио, между новостями и «сель-скохозяйственной мозаикой» – куявяк и оберек, затем ансамбль мандолинистов Чукши, танцевальный ор-кестр Вихари, певцы – Ханна Рек, Куртыч, Котербская.
– Ну уж вы вчера, должно быть, потратились. Особен-но когда вам приспичило этого французского шампан-ского. Кислое, как огуречный рассол, – поморщилась Модеста.
– Какое там шампанское. Газированное вино – не бо-лее. Я о такой марке даже не слыхал.
– Чуть не тысячу отвалили. Это уж точно.
–Сейчас, может, и поболе возьмут, смотрите-ка.
На безлюдье, возле мотоцикла с увязшей в сугробе коляской, стояли два милиционера. Один – похожий
на палочку для гашения свечей в костеле – длинный, с крючковатым носом; у второго было забинтовано горло. Оба махали жезлами. Фабиан свернул на обо-чину. Тот, что с ястребиным носом, обошел машину и постучал в окошко со стороны Модесты.
– Права, паспорт, документы на машину, документы на бензин, разрешение на поездку! – отбарабанил он, когда та опустила стекло, после чего согнулся пополам и, цепляясь шлемом за крышу, попытался сунуть башку внутрь. Милиционер потерял дар речи, лицо расплы-лось в изумлении.
– А-а-а… где же руль? Как вы, гражданка, автомобилем управляете?
– Зигмунт! Это ж английская машина, у них всё на ле-вую сторону! – прохрипел забинтованный прежде, чем Модеста успела ответить.
– Английский? Английский? В таком случае выходим, немедленно! – скомандовал, поправляя сумку, мили-ционер. Мелкими шажками гейши он еще раз обошел машину, остановился перед Фабианом и изображая что-то при помощи жестов, начал отчетливо, громко, чуть не во все горло, произносить по слогам:
–По-жа-луй-ста вы-хо-ди-те из ав-то-мо…
Фабиан вышел.
– Понимаете по-польски? – радовался милиционер.
– Отлично. А то прямо так сразу начинать на иностран-ном языке…
Он тут же забыл про документы, больше занятый «воксхолом», – осматривал салон, щелкал переключа-телями, проверял мягкость сидений, восхищенно при-свистывал.
– Нет, ну смотри, Винек, – возбужденно говорил он забинтованному коллеге, дергая ручку переключения скоростей на руле, – ну прямо всё у них на левую сто-рону! Пан водитель, а как вам с этой штукой на поль-ских дорогах? Неудобно, а?
– Да ведь это элементарно просто, – ответил Фабиан.
– Нужно только привыкнуть, что левое – это правое, а правое – это левое.
–Правое – это левое, левое – это правое. Элементар- Правое – это левое, левое – это правое. Элементар-но просто, – соглашался милиционер.
Они уже забыли о проверке, наперебой шутили, расспрашивали о моторе, о мощности, максимальной
скорости, об английских дорогах, о маршруте движе-ния. Посоветовали еще, учитывая погодные условия, включить фары, вернули документы и вежливо отдали честь.
Когда красные огни «воксхола» исчезли где-то на границе шоссе и неба, милиционеры разом сдвинули
шлемы, вытерли со лба пот; жезлы, сумки и пояса с ко-бурами бросили в коляску мотоцикла.
–Ну ладно, хватит паясничать. Теперь ты мне все это запишешь, по порядку. Рапорт к завтрашнему дню, перед пятиминуткой, к восьми пятнадцати, – сухо прика-зал забинтованный.
Они подъехали к самой вилле «Констанция», где Модеста снимала комнату. Это был пансионат с ди-ковинной стеклянной пирамидкой на плоской кры-ше, напротив Соснового парка, теперь обложенного
пластами снега, словно ватой. Однако она велела ему остановиться подальше, не позволила выйти, сама во-зилась с чемоданом.
–Я вам отдам половину за вчерашний день! – крик- Я вам отдам половину за вчерашний день! – крик-нула она на прощание.
Из сарая Байеровой, где некогда держали бричку, возившую гостей по окрестностям, он выкатил теле-жку на скрипучих колесах, вывел два заржавевших велосипеда, отбросил в сторону вялые шланги, какие-то вилы, заступы и грабли. Загнал «воксхол» внутрь, затем домкратом приподнял передние колеса. Кряхтя и сопя, залез под машину, зажег фонарь. Накладка на масляный резервуар, заказанная у мастера Калленде-ра в Уиллерсли, была на месте, незаметная снизу жес-тянка от какао, припаянная к ней, – тоже, это он успел проверить еще утром, перед «Гранд-отелем» – наскоро, на ощупь. Открутил шесть болтов, снял кусок жести, испачкав руки графитовой смазкой, которой вымазал
ее для маскировки. Потом встал, скомканной тряпкой вычистил похожую на черепаший панцирь жестянку и наконец смог открыть банку. Перевел дух. Все в поряд-ке. Завернутое в несколько полиэтиленовых мешков и заклеенное скотчем содержимое доехало в целости и сохранности.
Ванда прибежала с работы раньше обычного.
– Ну что ты за человек! Ну, знаешь!.. Даже не сказал! Такой красивый цвет! Прелесть! Песочный! Весь он просто чудо! – она касалась никелированных ручек «воксхола». – Два-три года назад у тебя бы сразу его отобрали. И ты ничего мне не сказал, вредина! Как только удержался!?
– Я хотел сделать сюрприз.
– Сюрприз! А эта барышня, что ты привез, – тоже сюрприз, братишка? – подмигнула она.
– Уже в курсе?
– Ага.
– Ничего особенного. Я встретил ее в Гданьске. Надо было отказать? Не везти? Почему? Она была на курсах, преподает английский тут у нас, в лицее.
– Ага. Интересно. Я всех учителей знаю. В нашем ли-цее уже несколько лет как вообще нет английского. Ну, теперь-то, наверное, все изменится. Такие молодые кадры, и, похоже, очень даже ничего себе, во всяком случае издалека. Ну-ну.