Мое первое самоубийство

Книга Ежи Пильха – один из наиболее интересных сборников рассказов в польской литературе последних лет. Отдельные тексты не связаны сквозной фабулой. Персонажи порой ка-жутся одним и тем же человеком в разные годы – в разные периоды жизни. Если что-то и объединяет эти новеллы, то
скорее фигура повествователя, а также атмосфера и стиль.
Эту атмосферу гротескной меланхолии, атмосферу шутли-вой, но явственно ощутимой патетики порождает парадок-сальное переплетение жизни и утраты. Речь однако идет не только о безвозвратно уходящем времени, но и о том, что бы-тие у Пильха приобретает возвышенность лишь в тех случаях,
когда может быть увидено и пережито с точки зрения потери. Патетика бытия возникает вместе с ощущением, что дости-жение самого важного и ценного невозможно. Но одновре-менно этот ключевой изъян жизни делает невозможной ее саму – воспринимаемую как нечто малозначимое, чуждое, наблюдае-мое отстраненно. Не все так прос-то и с реалиями: мы легко узнаем пейзажи, интерьеры, средства ком-муникации. И вместе с тем история оказывается от нас далека – далека настолько, что с трудом определя-ешь, идет ли речь о довоенной или послевоенной эпохе. Герои рассказов пребывают в некоем внеполитическом пространстве и внеполитическом времени – там, где подлинны одни лишь экзистенциальные дилеммы. Подобные книги, удивительно прочно укорененные в реаль-ности и одновременно не имеющие политического «ключа», – редкость. Дело в том, что главный опыт, описываемый Пильхом, – нереализованность. Нереализованность, о кото-рой говорит Пильх, лишает три основополагающих момента – самоидентификацию, мир и смысл творчества – полноты,
четкости, постоянства. Иначе говоря, нереализованность, подобно вирусу, заражает собой все, и приводит к тому, что жизнь оборачивается состоянием практически бесцельным, мир – бытием необязательным, а творчество – занятием по-дозрительным.

Пшемыслав Чаплиньский

ФРАГМЕНТ

Полгода назад меня бросила очередная женщина, с которой я собирал-ся жить в доме, вечно заметенном снегом, по вечерам смотреть фильмы на канале HBO, пить чай с малино-вым соком и т.д. На вопрос, была ли то начинающая пе-вица в зеленом, будто шкурка ящерицы, платье, отвечу
предостережением: никогда не связывайтесь с начина-ющими артистками. Пойдет такая в гору – искусство, может, и выиграет, но жизнь (в первую очередь, ваша) – проиграет. А не пойдет в гору – так и вовсе говорить не о чем.
Так или иначе: ощущая все более болезненную пус-тоту и отчаяние, я в очередной раз кинулся в водоворот случайных утех. С каждым следующим разом отчаян-ность подобных мероприятий обострялась, а резуль-таты оказывались все более плачевны. Я приставал к официанткам в кафе, продавщицам в магазинах, вы-сматривал в кино девушек без пары. Рассчитывая на
одиноких пловчих, стал ходить в бассейн. Уповая на торопливых маникюрщиц, сделался постоянным посе-тителем косметических салонов. Поскольку разжиться самостоятельной вегетарианкой значительно проще, нежели одинокой хищницей, я принуждал себя к рас-тительной жратве и шлялся по соответствующим за-бегаловкам. Я отвечал на самые рискованные пригла-шения и слонялся по иной раз совсем уж кошмарным вернисажам, презентациям и премьерам. Посещал торговые центры. Давно известно, что раззадоренные шоппингом, некоторые барышни теряют бдитель-ность и рискованно обнажают душу. Почти ежедневно я бывал на Центральном вокзале и среди стаек путе-шественниц, неустанно плывущих по подземному пе-реходу, высматривал тех, кто явно не слишком спешил.
Чудом воздерживался от уличных знакомств, но впол-не серьезно обдумывал матримониальные объявления в газетах.
Большие надежды я возлагал на популярные книж-ные магазины и музыкально-книжные салоны. Для
тронутого умственной рассеянностью мужика за пятьдесят это местечки неплохие. В конце концов, не
могу же я шарить по дискотекам, пафосным кафе или со страстью отдаваться клаббингу. И дело не в моей седой башке, которая в подобном обществе могла бы вызвать испуг и смущение. С этим я бы справился без труда. И не такой позор доводилось переживать. Для меня любые формы поздневечерней, не говоря уже о ночной, жизни исключаются по причине весьма серь-езной. Вечерами, – рискую вас шокировать, – я бываю сонлив. Просмотром передачи «Факты» и основных «Новостей» день мой, в сущности, заканчивается. Еще только пролистать в кресле газеты, заглянуть в книгу,
читаемую не первую неделю, однако голова тяжелеет, веки слипаются. Так что открытые до двадцати двух ноль-ноль книжные салоны «Эмпик» или «Трафик» – и есть для меня ночные клубы, и в столь поздний час я не бывал даже там.
Я заходил туда после обеда и производил торжест-венный смотр кандидаток. В расчет брались только те, что, сидя в креслах, читали художественную литера-туру или, водрузив на башку космические наушники, слушали серьезную музыку. Любительницы журна-лов и слушательницы рока исключались сразу – это по природе своей электорат ненадежный. Я ставил на знатоков Бетховена и Толстого: общение с классикой, как правило, – гарантия порядочной извращенности. А кроме того, понятно: раз они сидят подолгу, читают внимательно или слушают вдумчиво, – значит, у них есть время. И потом: если читают и слушают на месте, – видимо, лишних монет не водится. Деньжат, чтобы книжку или диск купить да унести домой – похоже, не имеется. Нищета вообще-то никогда особо не приветс-твуется, однако в данном случае это совсем не плохо. Девушку бедную соблазнить всегда легче, нежели со-стоятельную, и склонить к распутству проще. Наконец: подглядев, что, собственно, она читает или слушает,
можно значительно облегчить проблему завязывания разговора.
Дело в том, что я так ни разу его и не завязал. Практи-чески ни в одной из перечисленных точек ни разу не завязал его эффективно. Случались какие-то бесплод-ные всхрипы, но об этом умолчим. Мучения мои имели и второе дно. Я гнался, как сумасшедший, и стартовал, как безумный, но уверен не был, и неуверенность не-сколько умеряла красоту безумия и беспардонность сумасшествия. Ощущая, что у броских супердевиц мне все равно ничего не светит, я ставил на середнячков. Однако не успевал я приблизиться к намеченной серя-тинке, как меня охватывало смущение, что я ищу лег-ких путей – и я капитулировал. Тогда, впадая в другую крайность, я, как мог, задирал планку и отчаянно клял-ся, что теперь стану иметь дело только с шедеврами. Но когда взору являлось какое-нибудь чудо природы,
мне недоставало реакции и отваги. В результате и те, и другие, да и вообще всякие от меня ускользали. Я воз-вращался домой, и допущенные оплошности, отступ-ления и неудачные стратегии разрывали мне череп. Я вдруг со всей ясностью осознавал, что за сокровища упустил этим вечером из рук. Мысленно еще раз разыг-рывал все эпизоды, исправлял промахи, был стреми-телен и напорист; теперь все удавалось, все случалось, призрак увиденной час назад красавицы брал меня под руку, поправлял прическу и бретельку – и боль была невыносима.
При этом я старался держать себя в руках. Я не тра-тил целые дни на поиски очередной женщины всей
моей жизни. До обеда по-прежнему, хоть и чуть более нервозно, работал. Под вечер, как обычно, заходил вы-пить грейпфрутового сока в «Yellow Dream». Раз-дру-гой в месяц ездил на матчи «Краковии». Как-то сущест-вовал. Как-то – с величайшим трудом – дышал.