Терразитовое надгробие

Действие романа начинается в 2070-е годы. Буквально за несколько минут до совершения самоубийства утомленный жизнью повествователь перебирает вещи своих покойных дедушки и бабушки. Это занятие воскрешает в нем массу воспоминаний и размышлений о смысле жизни. «Террази-товое надгробие» написано в форме обширного монолога, в котором повествователь стремится осмыслить опыт трех поколений (дедушки-бабушки, мать, он сам). Дедушка и ба-бушка поженились в 2005-м, год спустя появилась на свет мать главного героя. Все они были людьми глубоко несчас-тными (причем в каждом следующем поколении все более). Футурологический роман Варги достаточно своеобразен. Во-первых, необычна нарисован-ная в тексте картина будущего. За исключением нескольких незначи-тельных элементов, описываемая автором реальность отражает наш
сегодняшний мир; все технологи-ческие или общественные новшест-ва носят сугубо внешний характер. Во-вторых, человек, находящийся в центре повествования, – ровесник писателя, Петр Павел
(дедушка). В этом суть литературного приема Варги: «Тер-разитовое надгробие» – попытка взглянуть на себя глазами позднего внука. Что однако не означает, будто перед нами произведение автобиографическое. Автор явно стремится к обобщениям. Его интересует состояние, дух и разум сов-ременного человека. Эти вопросы освещаются отстранен-но и, как правило, иронически. «Терразитовое надгробие» – книга глубоко меланхолическая, а быть может, даже де-прессивная: масштабный в художественном отношении ро-ман Кшиштофа Варги не предлагает читателю никаких опти-мистических идей.

Дариуш Новацкий

ФРАГМЕНТ

В 2058 я не пошел ни в армию, ни в университет, ни на работу, несмотря на то, что достиг возрас-та, в котором одна из этих трех возможностей, если только ты аккурат не сидишь в тюрьме, обраща-ется в неизбежность. О моем существовании никто не вспомнил, чем я любезно и воспользовался. Армия
воплощала силу духовную, а не физическую, и будь я семинаристом, меня бы, возможно, призвали в ряды капелланов, однако семинаристом я не был и даже кос-тел не посещал, что сходило мне безнаказанно, ибо в толпе, теснящейся в каждом храме, и во время мас-совых богослужений можно легко кого-нибудь про-глядеть. Всякий, кто меня знал и бывал в костеле, имел шанс меня проглядеть и каждое воскресенье этот шанс использовал. Всенародное религиозное возрождение повергло меня в немалое изумление, ибо я отлично помнил закрытые костелы, которые теперь внезапно
пооткрывались, точно брошенные в кипяток ракушки, предлагая молитву, еду, питье, спасение, всего вволю и все без удержу. Это всеобщее молитвенное настро-ение предвещало катастрофу, подобное далекому ро-коту барабанов вражеской армии, приближающейся к стране, в которой все заняты исключительно тем, что отплясывают с венками на голове. Через десять лет я сделался переходным человеком, прибиравшимся у людей, которые не были частью этого погруженного в молитву народа и кругозор которых не ограничивал-ся ковчегом для святых даров.
Стало быть, ни армия, ни университет, ни работа меня не домогались, а потому и я хранил блаженное
молчание. Я никому не требовался, и эта невостребо-ванность устраивала меня как нельзя более. Она была удобна, словно голубая рубашка – каждый день я брал новую, а старую, смятую и пропахшую потом, бросал в мусорное ведро. В 2058 году меня потянуло не в библи-отеку, не в бордель, не в цирк, где я никогда прежде не бывал, но в кино, которое – подобно моему деду семь-юдесятью годами ранее – я посещал каждое воскресе-нье на дневных сеансах, гарантировавших пустой зал.
Почти десятилетие спустя я не пошел также на первые демократические выборы, в которых партия моей матери готовилась разделить власть с оппозицией. Оппозицию создали путем внутрипартийного голосо-вания, и моя мать была выдвинута под одним из пос-ледних номером в варшавских избирательных спис-ках Новой Партии, разумеется, в мокотовском округе. Она должна была стать депутатом в районе, где жили мои дед с бабкой, она сама и я. Если мы вообще кем-то являлись, то жителями Мокотова, людьми без свойств, обитателями наибольшего варшавского хаоса. Моей матери никто не знал, а потому можно было не опасаться, что кто-нибудь за нее проголосует. Впрочем,
личности, значившиеся в избирательных бюллетенях под первыми номерами, были известны еще менее,
ведь мою мать идентифицировали хотя бы я и соседи, а кандидата Новой Партии на премьер-министра не знал никто, включая его самого. Он был создан ком-пьютерной визаж-программой, а в 2067 году, несмот-ря на усиленные старания американских и японских ученых, все еще не удавалось наделить гоминидов из программы для парикмахеров хотя бы искусственным интеллектом.
Свободные выборы протекали свободно, наличест-вовала также свобода прогнозирования результатов,
подобно тому, как каждому предоставлялась свобода прогнозировать шансы на загробную жизнь. Партия моей матери и так уже считала выборы выигранными, с той разницей, что это уже не была партия моей ма-тери, раз ее делегировали в оппозицию. Она получила то, к чему стремилась – пожертвовала собой, ничего не обретя взамен.
Я тогда даже гулять не пошел. Остался дома, неумы-тый, неприбранный, хотя стояло погожее воскресенье – из тех, когда одни садятся писать стихи, другие со-вершают самоубийство, а все прочие обжираются пе-ред мониторами, и никто из них не делает ничего пут-ного. То, что я не пошел гулять – дабы не подвергнуться искушению у избирательных пунктов, – представля-лось наиболее путным делом, на какое я был способен. Кроме того, возможно, я бы все равно не нашел себя в списках: согласно закону 2066 года все фамилии должны были оканчиваться на -ский или -цкий. Это ги-гантское организационно-финансовое мероприятие увенчалось успехом, и ценой гигантского бюджетного
дефицита удалось окончательно развеять все сомне-ния граждан относительно их происхождения. После смены фамилий, документов, бумаг в учреждениях и банках Польша наконец на сто процентов состояла из поляков. И из ничем не примечательного Фраттнера, сына Зузанны Фраттнер, в девичестве Фраттнер, вну-ка Петра Павла Фраттнера, я стал Домиником Фрат-нерским, двадцати восьми лет, гражданином VI Речи Посполитой, сотрудником похоронно-развлекатель-ного отдела.
Ибо в достопамятном 2061 году я устроился на рабо-ту в вортале «Разводы и Похороны», фирме, где хоро-шо платили и занимались утилизацией человеческих чувств и бытий. Работа дала мне свободу: от проблемы финансов, ибо зарплата в «РиП» была сказочно хоро-ша, и от проблемы свободного времени, ибо взамен я посвящал службе каждое мгновение своей жизни. Мы брали на учет тонны распадающихся связей и аннули-рованных браков, напропалую шинковали окончен-ные жизни, а я за энное количество месяцев каторж-ного труда заработал повышение по службе, невроз
с навязчивыми страхами, бессонницу и деньги, за ко-торые наконец, спустя годы, купил брошенную кварти-ру в районе Саской Кемпы. Все это досталось мне легко, я и не заметил, когда. Я жил на работе, ел там, пил, мыл-ся, а порой и спал, если не было уже ни сил, ни охоты ехать из Тархомина на Мокотов, потому что пока я не переехал окончательно на Кемпу, Мокотов продолжал оставаться моим кварталом. В то время я еще жил с ма-терью, до 2068 года, когда отправился в свои скитания
по покидаемым квартирам и когда в конце концов сам купил у последнего эмигранта одну из них на улице Победителей, откуда съехали все побежденные жите-ли, в поисках спасения где-нибудь за рубежом.