Кладбищенский скиталец

В «Кладбищенском скитальце» речь идет о трагически из-вестной резне в Сребренице 12–16 июля 1995 года, когда вооруженные отряды сербов убили семь тысяч мужчин и мальчиков. Главный герой рассказа, капитан Здравко Малич – «кладбищенский скиталец» – обычный человек, не испыты-вающий особой тяги к убийству кого бы то ни было; поначалу он сопротивляется и уговаривает свое командование просто выселить мусульман. Однако в роковой день, в приступе без-умия лишает жизни почти две сотни человек. В их числе – по воле случая – и собственную жену, на пятом месяце бере-менности. С тех пор, преследуемый воспоминаниями, а так-же заочно вынесенным приговором Гаагского трибунала, он скитается по Европе: ночью укрывается на кладбищах, а дни проводит среди маргиналов. Так он добирается до Рима, где на вокзале, во время случайной связи с наркоманкой заражается СПИДом, а затем – спрятавшийся в очередном склепе – оказывается
обнаружен и арестован. Дальней-шая судьба героя отражает па-радоксы постсовременности: как
преступника его приговаривают к сорока шести годам тю-ремного заключения, но как человек больной, он вероятно будет помещен в больницу, где и окончит свои дни.
Херлинг-Грудзиньский стремился донести до читателя не-сколько идей. Во-первых: зло универсально и рождается в моменты, когда «разум засыпает». Во-вторых: постсовре-менный гуманизм обнаруживает свою бессилие перед чудо-вищностью эпохи – если преступление против человечности требует смертной казни, но в то же время смертельно боль-ного человека либеральный закон карать запрещает, значит, постсовременность не позволяет сочетать справедливость с законностью. И наконец, помещая своего героя в среду наркоманов, люмпенов и маргиналов, Херлинг-Грудзиньский
показывает, что этническая мстительность, двигавшая Мали-чем, – есть отходы истории, рудимент тоталитаризма.

Пшемыслав Чаплиньский

ФРАГМЕНТ

Он вошел в разрушенную часовню, нашел себе местечко поуютнее под остатками алтаря, напротив выломанных дверей. С маленькой площади на этом берегу Тибра дул хо-лодный ветер, но привычка есть привычка. Не снимая рюкзака, он всем телом прислонился к относительно прочному, чудом сохранившемуся основанию алтаря. И задремал – он научился делать это с полуоткрытыми глазами: дремать и одновременно бодрствовать.
Из этого чуткого забытья его пробудил шум на пло-щади: крики, беготня, кошачий визг. Уже опустились сумерки, но все окна выходивших на площадь домов были темными. Вскоре он понял, что свет не зажига-ют специально. На одичавших кошек лучше охотить-ся в темноте. На углу возле канала стояли двое мужчин с открытыми мешками. Загоняли кошек с противо-положной стороны. Некоторым удавалось отскочить в сторону, две забежали в часовню и спрятались за до-ской у алтаря, но загонщики пустили в ход ручные фо-нарики, размахивая ими словно световыми розгами, отчего кошки теряли способность ориентироваться. Пометавшись мгновение по площади, они кидались прямо в подставленные мешки. Один кот, видимо, сильный и энергичный, с яростным шипением под-прыгнул повыше и вцепился когтями в лицо мужчины, который держал мешок. Раздался крик, более громкий
и яростный, чем шипение животного; даже в темноте из часовни были видны брызги крови. Мужчина вы-пустил из рук мешок, два кота перемахнули через кана-ву и исчезли в кустах. Человек, стоявший рядом, закру-тил мешок. Внутри рвалась и металась пара или тройка кошек. Раненый ловец побежал к дому, тряпкой утирая с лица кровь. Улов оказался жалким. Женщины и дети разжигали огонь под железными жаровнями, вся пло-щадь оживилась, кое-где зажегся свет, готовился пир – праздничный или даже юбилейный.

Теперь он сидел, прислонившись надетым на спину рюкзаком к длинной алтарной доске. Из дремоты его вырвал человеческий крик, слившийся с кошачьим визгом. Он видел, как кровь хлынула по лицу охотни-ка, который, оторвав от себя кота, сперва задушил его, а затем, мертвого, швырнул на землю и топтал нога-ми, пока не превратил в кровавое месиво – кишки да валявшуюся рядом мертвую шкурку. Он машинально твердил: «My God, Mon Dieu, Mein Gott», почему-то на трех неродных языках, вдруг вынырнувших из потуск-невших воспоминаний о языковых курсах в белградс-кой Академии. Понятно, что воспоминания, навеянные здешней охотой на котов, были совершенно невыноси-мы. Он встал, быстро вышел из часовни, быстро пере-сек площадь и скрылся в улочке, что привела его сюда.
По дороге к нему то приставали с непонятными руга-тельствами, то хватали агрессивными руками. Здешнее юное хулиганье привлекал набитый рюкзак. Но доста-точно оказалось один раз уложить назойливых встреч-ных несколькими мощными ударами кулаком, чтобы его оставили в покое. Он возвращался на берег Тибра наискосок, повинуясь безошибочной интуиции воен-ного. И вышел на прибрежный бульвар в противопо-ложной стороне города, в месте, настолько удаленном, что с очередного моста увидал позади «торт» на площа-ди Венеции. Было шесть, час, когда закрывалось клад-бище у Пирамиды. Он довольно быстро добрался до главных ворот, уже запертых на железные засовы. Он знал, куда идти дальше, в темноте следовало просто де-ржаться кладбищенской ограды. Чутье подсказало, где его лаз. Камни в стене были действительно настолько расшатаны, что он без труда и без малейшего шума из-влек их из стены и положил рядышком, чтобы позже сунуть на место. Но отверстие пропустило на кладби-ще только его одного, да и то еле-еле. Рюкзак пришлось перекинуть через стену, к счастью, тот бесшумно упал на траву рядом с могилой Дукичей. Вынув проволоку,
он тихонько открыл заброшенную кирпичную камор-ку. Вместо проволоки повесил извлеченный из рюкза-ка замок.
Каморка была почти пуста, лишь у одной стены стояли сломанные лопаты и заступы да испорченная
железная тележка. «Хорошо», – подумал он, сгребая руками в угол кучи щебня. Он уже приглядел себе мес-то для ночлега – у стены, примыкавшей к кладбищен-ской ограде. Но каморка, видимо, многие годы стояв-шая без дела, была чудовищно выстужена, холодная погода превратила ее в морозильник. Он сидел внутри, весь трясясь и не зная, как поступить. Наконец он со-образил придвинуть к своей стене сломанную желез-ную тележку и попытаться сделать из нее что-то вроде короткой кровати. Лишь бы не спать на голом полу, холодном, словно кусок льда. Это ему удалось. Дно тележки он выложил тряпками – рюкзак остался поч-ти пустым. Особое армейское одеяло – пух, обшитый
тонкой парусиной, – должно было защитить его от морозного воздуха. Он оделся для сна, натянул все три свитера, на голову нахлобучил шапку-ушанку. Хорошо бы, пожалуй, хоть немного согреться. А пока он пытал-ся одолеть дрожь.