Сольфатара

«Сольфатара» Мацея Хена – отличный исторический роман, абсолютно неподвластный модным литературным течениям, далекий от идеологических споров; это превосходная проза, изящная, цельная, доставляющая читателю истинное удовольствие. Культурные корни сюжета уходят в далекое прошлое, во времена, когда зарождалась традиция светского приключенческого романа, то есть в эпоху Ласарильо с Тормеса, Мигеля Сервантеса и Даниэля Дефо; чтобы взяться за произведение подобного масштаба, автору, прямо скажем, потребовалось немало наглости. «Сольфатара» в определенном смысле – трактат о сочинении романа XVII века, принесший практические плоды в виде готового текста (примечаний и комментариев не считаем) именно такой книги. В ней нет постмодернистской иронии, кавычек и намеков, нет заигрывания с читателем – а если где-то что-то похожее и есть, то за пределами фабулы, хитроумно включенное в саму заданную ситуацию: мы понимаем, что приступаем к чтению итальянского романа XVII века, сочиненного польским писателем, родившимся в 1955 году.

В июле 1647 года в Неаполе вспыхивает народное восстание; предлог – высокие налоги и пошлины, установленные тогдашними испанскими властями, однако бунт быстро выливается в хаотическую уличную агрессию, направленную не только против испанцев, но и – в равной мере – против местной аристократии. У мятежников спонтанно появляется лидер – местный рыбак Томмазо Аньелло, по прозвищу Мазаньелло. Предводителем народных масс Мазаньелло (по мнению одних, героический борец за справедливость, в глазах других – жестокий безумец) пробыл всего десять дней, по истечении которых в результате очередной интриги и с его плеч слетела голова. Этими десятью днями ограничено время действия романа в изложении его главного героя (он же рассказчик) Фортунато Петрелли, стареющего местного журналиста, запечатлевающего текущие события в своих записках.

Петрелли – как и пристало протагонисту приключенческого романа – раз за разом попадает в грозящие серьезными неприятностями истории: пытается установить личность очаровательной проститутки, имеющей обыкновение отдаваться ему в полумраке; спасает жизнь прекрасной аристократке, а затем узнает, что дама эта уже шесть лет покоится в могиле… Хен в «Сольфатаре» мастерски использует один из основных козырей старинной литературы – шкатулочный стиль. Нас то отсылают к красочным ретроспекциям из воспоминаний Петрелли, то открывают доступ в рассказы новых, появляющихся один за другим, персонажей, и даже в рассказы внутри рассказов. В конце концов вся эта блещущая эрудицией многоэтажная конструкция должным образом, словно в «Рукописи, найденной в Сарагоссе» Яна Потоцкого (разумеется, при соблюдении надлежащих пропорций), преображается: в данном случае читателю будет предложен роман о дружбе, ревности, измене и художественных амбициях.

Особого упоминания заслуживает язык «Сольфатары» - простой, но изысканный; в меру архаизированный, но лишенный пафоса и излишних украшательств. Это польский язык высочайшего качества, красивый и сочный.

В «Сольфатаре» бушует не только литературная стихия – со страниц книги так и пышет энергией неаполитанской улицы. Как-никак, люди в этом городе жили беспрерывно три с лишним тысячелетия: ему не страшны ни революции, ни налоги, ни мафии, ни войны. Если он чего-то и боится, так это только вулкана, в тени которого существует.

- Петр Кофта

 

ФРАГМЕНТ

Воскресенье, 7 июля 1647 года

 

Выйду ли я живым из этой переделки? Нельзя падать духом, хотя, честно говоря, надежды мало. Меня б не удивило, если бы это уже был конец Неаполя.

Что ж, как известно, ничто на земле не вечно. Но ведь хочется, чтобы от нас остался какой-никакой след.

Поэтому заклинаю тебя, держащего в руках эти бумаги, кем бы ты ни был: прежде чем швырнуть их в огонь, попытайся разобрать вслепую нацарапанные мною строки, ибо я доверяю тебе память о себе и обо всех, кого успею описать на этих страницах за то время, что мне отпущено.

Конечно, можно бы обойтись и без того, что касается моей скромной особы, – ведь я, Фортунато Петрелли, ничем особым не отличаюсь и в нынешних бурных событиях не играю никакой роли. И все же, смею надеяться, если ты будешь знать, кто к тебе обращается, легче сумеешь оценить, стоит ли доверять моим наблюдениям. Так узнай же: более тридцати лет моим ежедневным занятием было описывание на страницах известной здесь каждому газеты «Неаполитанские ведомости» всего, что происходит в нашем городе. Так что я изблизи насмотрелся на всяческие преступления, экзекуции, драки простонародья, родовые распри, пожары, даже был у подножья Везувия во время страшного извержения шестнадцать лет назад – однако ничего подобного тому, что творится сейчас, в этих краях, пожалуй, никогда не видывали.

Когда я пишу эти слова, с улицы то и дело доносятся многоголосые крики и топот множества бегущих ног, звон бьющегося стекла и грохот срываемых с окон ставен. Мы сидим в потемках в комнатах над Партенопейскими банями на Имбреччата ди Сан Франческо, не смея зажечь даже огарок, дабы не навлечь на себя беды; кроме меня здесь, по странной прихоти судьбы, находится одна из прекраснейших герцогинь нашего королевства, а также мой старый друг Амадео, ризничий из церкви Пресвятой Девы Марии на Монтеоливето, приязнь которого я почитаю великой для себя честью. Посему, если и впрямь пробил уже наш последний час, я, за неимением лучшего, могу утешать себя тем, что на тот свет отправляюсь в отборном обществе. Только бы, когда настанет час встретиться лицом к лицу с беспощадной смертью, предстать перед ней достойным сыном моей несчастной матушки! (Надеюсь, у меня еще будет возможность подробнее здесь о ней написать.)

 

<…>

Последние дни я с особой тревогой наблюдал за приготовлениями к празднику Пресвятой Девы Марии
Кармельской, и, как выяснилось, предчувствие меня не обмануло. В Неаполе есть такой обычай: из года в год на площади перед базиликой Богоматери кармелитов городской люд возводит замок из трухлявых досок, старых бумаг и тряпья, а потом, в день праздника, там происходит ожесточенное сражение: одни защищают крепость, другие ее штурмуют; все вооружены палками. Под знамена атакующих всегда собирается больше желающих, вероятно потому, что крепость в любом случае должна быть захвачена, а мало кому охота биться за заведомо проигранное дело. Неаполитанцы, к тому же, обожают маскарады, а нападающие всегда в чалмах и фесках, и лица у них зачернены сажей или выкрашены в рыжий цвет толченым кирпичом. Диковинных этих вояк исстари называют альарби – происхождение слова, конечно, арабское, хотя с какими событиями связан этот обычай и что означает, мне узнать так и не довелось, несмотря на то, что в Неаполе я живу без малого тридцать четыре года. В нынешнем году набор в армию альарби начался уже несколько дней назад, то есть с большим опережением, ибо праздник будет только еще шестнадцатого июля. В пятницу пополудни я отправился на пьяцца дель Кармине, где проводятся маневры этого убогого войска, рассчитывая наткнуться на что-нибудь любопытное, дабы позабавить читателей моей газеты. На соседней пьяцца дель Меркато, точнее, в ее свободной от прилавков части, где по вторникам и четвергам торгуют лошадьми, со стороны церкви Святого Элигия установлен мраморный постамент, над которым на сбитом из крепких бревен помосте возвышается виселица; обычно на ней болтаются зловонные трупы преступников. Убирать их не спешат, поскольку трупный запах все равно теряется в общем смраде от валяющихся повсюду рыбных и мясных отходов, растаскиваемых собаками и кошками. (По-иному бывало, как я слыхал, при достославном вице-короле дон Педро Толедском, когда на виселицу вздергивали по десятку приговоренных в день, каждого на свежей веревке, отчего у веревочников спрос на товар не иссякал.) На сей раз, однако, оба крюка на поперечной перекладине виселицы были свободны. Посреди площади я увидел марширующих взад-вперед пестро одетых «мавров», лихо размахивающих палками и с таким усердием топающих в такт своими плетеными из лыка постолами, что над засохшей грязью у них под ногами столбом поднималась пыль. Глядя, как они дружно маршируют, поворачивают, стоит командиру кивнуть, налево или направо, либо будто по условному знаку, не нарушая сомкнутого строя, стремглав бросаются в успешную атаку на виселицу, вытянув перед собой палки, как шпаги, или подняв их, словно сабли, над головой, я, должен признаться, заключил, что у этих ряженых весьма велика тяга к военному ремеслу. Впрочем, и удивился тоже: почему, если все это лишь подготовка к ярмарочному представлению, зачем вояки упражняются столь ретиво, что с них пот льет градом? Неужто нечесаный малый с льняными усищами, который этими людьми командует, вознамерился затмить все, какие были испокон веку, штурмы альарби? Ему-то какая будет корысть?

Мне казалось, что где-то я этого малого видел. Остановившись возле будки с горячим шоколадом, я попросил кружку и, присев на скамью, вступил в беседу с теми, кто вместе со мной угощался ароматным густым напитком. Под каким-то пустяшным предлогом я навел разговор на предводителя альарби и таким способом узнал его имя. Погодя, едва он объявил своим подчиненным минутный перерыв, я подошел к нему и, вежливо приподняв шляпу, поинтересовался, не он ли Томмазо Аньелло ди Амальфи?

- А чего надо? – буркнул тот, не удостоив меня даже взглядом.

Однако, когда я представился, назвал свое имя и фамилию и, добавив, что я – издатель «Ведомостей», не мешкая спросил, как идет подготовка к штурму, он оскалил в улыбке гнилые зубы и молодцевато махнул рукой возле уха.

– И вправду! – воскликнул он. – Как же я сразу вас не признал? Мое почтение, дон Фортунато! Ох, сударь, – вздохнул он со смехом, – видать, Господь отнял у меня разум, коли я снова ввязался в это дело. Прошлый год вышло недурно, вот и опять меня к тому же самому приспособили. Ну а мне, дураку, неймется – захотелось, чтоб на этот раз еще красивше получилось. В доме хоть шаром покати, детишки ревут, рты им заткнуть нечем, баба моя злющая стала как оса, а я тут, понимаешь, в войну играю.

- Так вы, значит, не военный? – изобразил я удивление.

- Я? – Он засмеялся, но тут же, приосанившись, принялся обеими руками колотить себя по впалой груди. – Я – рыбак! Доподлинный неаполитанский рыбак. Как все у нас в роду!

- Ах вон оно что! А я-то думал, ты, сударь, из Амальфи.

- Вот уж нет, это у нас прозвище такое. Я там и не бывал никогда. Местный я, меня тут всякий знает! Мазаньелло, рыбак из Вико Ротто. – И вдруг помрачнел, сплюнул и, уставившись в землю, угрюмо признался: – По правде сказать, какой из меня теперь рыбак. Лодку, еще дедову, пришлось продать за несчастных пару карлинов – она почти что вся истлела. Теперь торгую по малости старыми бумагами для упаковки рыбы. – Но тут же добавил, лихо закручивая пышный ус: – Ничего, вот скоплю деньжат, куплю новую лодку и снова буду рыбачить.

Пока он это говорил, я вспомнил, что и впрямь знал его раньше с виду. Время от времени он являлся в типографию моей газеты, где выпрашивал или покупал буквально за гроши бумажные отходы, которые мы собирались выбросить. Внезапно он широко улыбнулся, показав все свои испорченные зубы.

– Ничего, найдется на этих ворюг управа, и я заживу как король! – заявил он, указывая подбородком на будку мытарей, которые, как того требовал закон, собирали пошлину со всех продававшихся на рынке товаров.

Но тогда мне и в голову не пришло, что за словами торговца бумагой для упаковки рыбы может скрываться нечто большее, нежели благочестивое пожелание.

- Перевод Ксении Старосельской