Другая душа

Сказать, что своей последней великолепной работой Лукаш Орбитовский открыл новую главу своего творчества — ничего не сказать. Ибо, как и положено в детективах, всё гораздо сложнее. А начать надо с генезиса книги: серия „Na F/Aktach”, одной из первых публикаций в которой стала «Другая душа», должна была представлять, как сообщал издатель, «написанные на основе документов, выдержек из судебных актов, свидетельств очевидцев, а также публикаций в СМИ (…) беллетризованные истории громких преступлений, совершенных за последние десятилетия». Орбитовский принял это как творческий вызов и выиграл по всем пунктам. «Другая душа» рассказывает нам о молоденьком преступнике, мальчике из хорошей семьи, будущем (как все думали) кондитере, который в середине 1990-х годов в сумрачной Быдгощи убил двоюродного брата, а несколько лет спустя — молодую соседку. Убийство совершил без какого-либо ясного мотива, что, как подчеркивает Орбитовский, и определило выбор именно этого дела в качестве предмета повествования. В одном из своих показаний убийца (в романе он фигурирует под именем Ендрек) сообщает, что в него вселилась какая-то «другая душа», заставившая его совершить преступление.

Действие романа Орбитовского охватывает несколько лет, но все его сцены изложены в настоящем времени — сильный стилистический прием, придающий рассказу динамику и нагнетающий напряжение, что в данном случае исключительно важно и очень непросто, потому что здесь нет следствия, мы знаем имя убийцы, который уже отбывает срок. Поскольку мотивы, двигавшие Ендреком, неизвестны, Орбитовский реконструирует всё то, что их сформировало: обстоятельства, обстановку, топографию, предполагаемую семейную жизнь убийцы, ментальный пейзаж тех лет в неприглядном районе мрачного города. И делает это, как мне кажется, мастерски, воссоздавая картину обыденной, безнадежной жизни, в центре которой неизвестно откуда вдруг появляется убийство. Читая Орбитовского, можно попытаться угадать — и это тоже повышает градус напряжения в книге –   какие из событий действительно имели место в жизни, а какие автор добавил в рамках творческого вымысла. Наверняка, придуман автором один из рассказчиков, Кшисек, близкий приятель Ендрека, догадывающийся, кто совершил убийство, как придумана и его малосимпатичная семья, в которой тон задает отец-алкоголик, исключительно реалистично нарисованный автором. А еще Орбитовский затрагивает свою коронную тему: проблему созревания, проблему вхождения молодежи во взрослую жизнь в младокапиталистической Польше, и делает это мастерски.

«Другую душу» я считаю книгой выдающейся, способной надолго врезаться в память. Она – очередное доказательство становящегося всё более выразительным писательского мастерства Лукаша Орбитовского.

- Марчин Сендецкий

ФРАГМЕНТ

 

Дух Мальвины рассеивается задолго до десяти, оставляя другой вид привидения-вампира –  скуку. Даже Ендрек не вытерпел – сел на пол и перебирает мусор, сгребая дискеты, скоросшиватели, сломанные шариковые ручки и сваливает в кучу к стене…  Ничего нового… Мы просидим так до первого автобуса, в куртках, натянутых до ушей. Дом не отапливается, окна со щелями, а будет еще хуже. Спрашиваю Ендрека, откуда он узнал о женщине, задушенной проводом от утюга.

–  Люди говорят, вот и всё. (Ендрек нашел упаковочную пленку с пузырьками и щелкает ими. Я хотел было попросить его поделиться кусочком пленки, да как-то вроде глупо.) Люди от нечего делать всякое могут ляпнуть. Лично я слышал, что всё было совсем не так, что та баба просто исчезла. Это ее мужик говорил, что она с кем-то убежала, а на самом деле он удавил ее этим проводом и замуровал в подвале. А потом сошел с ума от привидений. И ни в какой он не в тюрьме, а в самой что ни на есть настоящей дурке.

Ендрек переходит на следующий участок пола. К спутанным проводам. Вытаскивает один за другим. Спрашиваю, он это серьёзно или просто хочет меня напугать. Ендрек медлит с ответом. Я повторяю свой вопрос. Он откладывает провод в сторону и отрешенно смотрит в пол. Каждое слово дается ему с трудом:

–  Я слишком глуп для таких дел. Заметь, я не сказал, что я вообще глупый, просто для размышлений на эти темы я не гожусь. Да и духов, которые ходят по кладбищам, наверняка не бывает. Если бы были, то сто процентов их кто-нибудь уже бы сфоткал. Зато, скорее всего, есть другие духи, знаешь какие? Те, что живут в человеке рядом с нашими обычными душами. И чего-то там хотят, требуют. Есть духи тихие – это еще ничего, а вот когда попадется шумный – конец человеку, не вынесет. Мне кажется, что с таким духом внутри безумно тяжело жить, особенно если он чего-то требует, а ты этого как раз и не хочешь.

Ендрек снова принимается за мусор; вид такой будто он перебирает вещи  близкого человека, который недавно умер. И только мне захотелось спросить его, можно ли считать водку таким духом, как Ендрек резко наклоняется вперед, поднимает с пола стальной полуметровый прут (скорее всего – из ограды) и, прежде, чем я успеваю понять, что присходит, Ендрек уже на ногах и направляется к дверям, запертым на висячий замок, потом возвращается, берет рюкзак.

 

***

Замок сорван, валяется, я обхожу его, как прокаженного, и следую за Ендреком в комнату. Там чисто, но душно. У окна стоит письменный стол с лампой, рядом –  аккумулятор и вертящееся кресло. Полки в шкафу пусты, если не считать нескольких фотоальбомов, поставленных так высоко, что мне пришлось бы встать на цыпочки, чтобы дотянуться до них. На сложенном диване – одеяло и подушка без наволочки. Стены пахнут свежестью. Я включаю лампу, а Ендрек тем временем направляется к лоджии и воюет с дверью. Наконец, дверь уступает, а я всё кружу по комнате, пытаясь понять ее предназначение. В ящике письменного стола  пачка бумаг, а наверху – договор о кредите. Кредитная фирма «Фортуна» передает семь тысяч злотых некоему Вацлаву Корчиньскому и в пространных абзацах излагает условия выплаты. Охранная грамота от закоренелых убийц выглядит по сравнению с этим опусом  как любовное послание. Ендрек всё это время чем-то занят на лоджии. Вот он прислонился к колонне и смотрит в ночь. Весь какой-то такой нежный что ли, невесомый, что того и гляди растворится в воздухе.

Я кладу договор на прежнее место. В остальных ящиках ничего нет. Вокруг постели валяются пачки с бумажными носовыми платками, громадное количество которых – смятых и склеенных соплями –  в мусорной корзине. Под одеялом, втиснутый в углубление в постели, лежит мягкий пластиковый тюбик с маслом алоэ. Вытащить не получается, зову Ендрека, а он – ноль внимания. Остались только альбомы с фотографиями. Беру первый, открываю, и тут же в комнате появляется Ендрек.

Парни. Нашего возраста, иногда моложе, тщательно рассованные по файликам. Полуобнаженные, во время занятий физкультурой или купания. Вырезанные из западных журналов. В самом конце одинокая фотография, сделанная полароидом во время поездки в горы: мой ровесник лежит на подушках, в постели из цветов. Глаза – как мутная вода, в улыбке – напряженность. Это последняя страница. Ендрек берет альбом, садится на диван, рассматривает. Приближает лицо к фотографиям и щурится, будто хочет рассмотреть всё в мельчайших подробностях: выпирающие ребра и пушок на подбрюшье. Комната начинает крутиться, стены того и гляди сомкнутся на голове. На лестнице слышатся шаги.

*

 

Могу поклясться – великан. Так топает. Подбегаю к балконной двери. Ендрек лениво поднимает голову. Кладет альбом на диван. Берет рюкзак и шарит в нем. Стоит ко мне спиной, так что я не знаю, что он вытащил из рюкзака. Впрочем, наверное всё-таки знаю, хотя предпочитаю не знать. Выскакиваю на лоджию и оцениваю расстояние до земли. Внизу кусты. Звук шагов нарастает. Кто-то пришел, уже на этаже и вот-вот увидит открытую дверь своей однушки. Я свистнул Ендреку, что пора смываться, а он и ухом не ведет. А мне что делать: оставлять его одного негоже, но и  становиться свидетелем того, что произойдет, тоже не хочется.

 

 

Влетаю в комнату, хватаю Ендрека за рукав. Он резко оборачивается, щерится, лицо такое будто меня не узнает. Но это продолжается только мгновение. Застегивает рюкзак, и мы вместе перемахиваем через балкон как раз в тот самый момент, когда на пороге появляется какой-то мужик в кожаной куртке, с сигаретой во рту и с пластиковой сумкой-пакетом в руке. Я без оглядки сигаю прямо в заросли, а Ендрек мчится к воротам. Я за ним. Как на крыльях перелетаю через ограждение, и только на дороге позволяю себе обернуться. Пан Корчиньский бросает сумку, хватается за барьер лоджии, вознеся кулак в бессильной злобе, вот только лица его не видать, оно как будто растворилось в этом заколдованном доме.

Добираемся до перекрестка, пролетаем по инерции еще с километр. Ныряем в заросли. Я стою в обнимку с деревом, пытаюсь отдышаться. Ендрек тоже сопит. Не знаю, что говорить, а потому говорю что попало. И сразу – полиция. Вот пусть его и берут. Ендреку даже не хочется разговаривать, он сгибается в три погибели, опершись руками о колени, и только вертит головой и сплевывает. Изо рта у нас валит пар. Так проходит несколько минут. Слышен шум мотора, виден свет фар. Я не могу разглядеть ни кто за рулем, ни марку машины. Кто бы в ней ни ехал – нога у него легкая. Мы прижимаемся к земле, и световые струи благополучно изливаются поверх наших голов. Последующие тяжелые минуты мы проводим на корточках, спрятавшись за деревьями, и сидим так, пока Ендрек не дает сигнал отхода. Он даже не оглядывается.

В темноте и тишине мы идем по направлению к Быдгощи. Всякий раз, заслышав шум автомобиля, мы бросаемся в кусты или в какой-нибудь дворик. Переглядываемся, прислушиваемся к собственному дыханию. Мне хочется спрятаться за Ендрека, раствориться в его громаде, хотя в случае надобности я и сам бы мог встать и на его защиту. Поначалу Ендрек идет ссутуленый, на полусогнутых. По мере того, как зарево города рассыпается на муравейник световых точек от ночных автобусов, бензозаправок и окон полуночников, шаги Ендрека становятся всё более уверенными, пружинистыми. Мы больше не прячемся по обочинам, потому что Ендрек сильный и ничто не может сбить его с пути.

*

Скоро три часа. Ендрек прощается, выскакивает из ночного автобуса и быстрым шагом чешет через Фордон , не глядя под ноги. Тишина заколдованного дома настигает его даже здесь. Ендрек втягивает голову и ускоряет шаг. Сюда он спешит мелкой рысцой лишь затем, чтобы завалиться на лавку и уставиться в окно собственной комнаты. Застегивает куртку. Пытается натянуть воротник на замерзающие уши, но лишь оголяет живот. Появляется новая задача – заправить рубашку в штаны.

Вместо того, чтобы идти наверх к себе, он выбирает лестницу в подвал. Вход в подвал преграждает стальная дверь, которую Ендрек не может открыть. Дергает за ручку. Садится перед дверью, под высоким окошком. Будильник в электронных часах ставит на семь. Кладет руки под голову и сразу же засыпает.

 

*

Я думаю только о том, как бы поспать, но у отца другие мечты. Он уселся на краешке кровати, босиком, в джинсах и допивает свое жуткое пойло. Его вовсе не удивляет, что я вот так явился среди ночи, совсем напротив – он даже рад, что я пришел. Приглашает присесть и поговорить с ним. Что ж, говорю; говорю, что очень устал, и начинаю раскладывать свою лежанку. Отец считает, что пять минут меня не спасут. Жалуется, что связь между нами ослабла, что мы не видимся из-за моей учебы и моих новых друзей, что я всё время где-то болтаюсь, оставляя его с кучей проблем. Как мать одна может справиться со всем этим? А мать, между тем, уходит на кухню и вовсе не выглядит человеком, задавленным жизненными тяготами.

Мне нечего ему возразить. Я лишь повторяю, что хочу спать, но при этом немного побаиваюсь, что отец спросит, что мне так не понравилось у Ендрека, что я вернулся так поздно, ночью. Но вся реакция отца укладывается в три буквы, и он продолжает изучать бутылку таким удивленным взглядом, будто ее содержимое само по себе исчезло в  один момент и без его участия. Во всяком случае, именно таким я застаю его, вернувшись из ванной.

- Перевел  Ю.Чайников