СТАРОСТЬ АКСОЛОТЛЯ

Последнее произведение Яцека Дукая доступно исклю-
чительно в виде электронной книги. Она была издана
наибольшей польской платформой интернет-торговли,
позиционирующей данное предприятие как возмож-
ность знакомства с „новой литературной формой” и при-
обретения „нового читательского опыта”. Разумеется, это
лишь рекламные слоганы, так как на самом деле Старость
аксолотля – это классическая история в жанре литератур-
ного киберпанка, с добавлением – в исключительно при-
кладном измерении – технологических гаджетов, то есть
графики и гипертекстовых ссылок.
Наперекор инновационной, прогрессивной „упаковке”,
микророману Дукая свойственен традиционализм как
в сюжетной, так и в тематической плоскости. В конечном
счете это одно из многих постапокалиптических и вместе
с тем постгуманистских видений будущего. В экспозиции
произведения – будущего вовсе не далекого. Итак, Зем-
ля пережила катаклизм в виде космического облучения
("не выжило ни одно органическое соединение"), с тем
только, что прежде, чем окончательно погибли все суще-
ствующие ранее формы биологической жизни, некото-
рые люди успели сделать копии собственного сознания
и предусмотрительно перенесли их в компьютеры, под-
ключенные к сети. Горстка уцелевших состоит, в основ-
ном, из искушенных программистов и опытных игроков
в компьютерные игры. Одним из них является Гжесь –
работник отдела IT безымянной корпорации. Поскольку
моментально распались государства и другие известные
нам формы общественного порядка, виртуальным миром
PostApo завладели клубы пользователей компьютерных
игр (гильдии) и организации высшего уровня (альянсы).
Идет перманентная война постчеловеческих существ за
доступ к немногочисленным серверам и источникам
электрической энергии. Что интересно, в реальности
PostApo продолжает работать Интернет, так что Гжесь
и другие трансформеры обладают неограниченным до-
ступом к большим архивам данных. Это дает основания
размышлять о возможности воссоздания цивилизации
в форме, предшествующей глобальной катастрофе, а шире
– возникновения некоего нового вида, который пришел бы
на смену человеку. В этом контексте появляется метафора
аксолотля, упомянутого в названии, который никогда не
достигает зрелости, оставаясь – как некое редкое пресмы-
кающееся на стадии личинки. Мысль Дукая, как кажется,
развивается в следующем направлении: прекращение
биологической жизни, в том числе и прежде всего – че-
ловечества, каким мы его знаем, является начало новой
жизни, которую мы чаще всего называем виртуальной,
но вместе с тем это новое качество не может считаться,
скажем так, окончательной формой (полностью зрелой).
Таким образом, писатель преодолевает границы тради-
ционной киберпанковой наррации: меньше его интере-
сует реальность PostApo, а больше то, что может из нее
появиться (разумеется, в пределах весьма недурно рас-
писанной тут литературной фантазии).
Как и каждую небанальную историю в стиле кибер-
панк, "Старость аксолотля" питают вполне актуальные
и вовсе не надуманные страхи, среди которых опасение,
что думающие машины и обладающие сознанием ком-
пьютерные программы находятся в шаге от эмансипа-
ции и завладения контролем над нашим миром, далеко
не наибольшее. Ведь в центре микроромана Дукая оказал-
ся главный герой и его переживания, а в особенности его
грусть и пронизывающая меланхолия. Конец света, неслу-
чайно, по-видимому, называемый в „Старости...” Уничто-
жением, переживается Гжесем (никогда не называемым
Гжегожем!) слишком лично, почти интимно. То, каким
образом ему удалось пережить Уничтожение, звучит по-
дозрительно знакомо, ведь он воплотился в человекопо-
добного робота и начал перемещаться в пространствах,
созданных программистами либо существовавшими пре-
жде визионерами с творцами Ловца андроидов во главе.
Точно так же поступают многие современники, которые
ищут спасения в несуществующих мирах, по какой-то
причине кажущихся нам лучше тех, что близки и до-
ступны.


Дариуш Новацкий
Перевод Антона Марчинского

ФРАГМЕНТ

– МЕЛАНХОЛИЯ – КОРОЛЬ.
– Manga blues, baby, manga blues.
Manga blues, они сидят на террасе Кёбаси Тауэр с видом на ночную Гиндзу, горит каждая десятая реклама, каждый двадцатый экран, и на экране сразу над их террасой крутится в иронической закольцовке сцена из «Blade Runner» с Рутгэром Хауэром, отекающим дождем и неоновой меланхолией. А они, печальные роботы, сидят здесь, стоят, топчутся вокруг в кривой пародии на кофейные посиделки.
– Водочки еще?
– А и пожалуй.
Стальные пальцы с хирургической точностью обнимают хрупкое стекло. Есть для этого специальные программы, помогающие моторике, для питья водки.
Конечно же, они не пьют водку, напитки – бутафория. Ничего не пьют, ничего не едят, четвертьтонные мехи в баре «Тюо Акатётин», они могут лишь отыгрывать подобные жесты жизни, старательно воспроизводя привычки отзвучавшей биологии.
Бармен в скорлупе механического бармена доливает «смирнофф». Трехсуставчатая рука цепляет о полимерный хребет лапищи трансформера, столь же отчаянно играющего клиента бара. Скрежет слышен даже сквозь монолог Хауэра.
В том-то и состоит истинное проклятие, – думает Гжесь. Metal on metal, heart on heart, и любое неудобство и драма одиночества множатся тысячекратно. Словно под микроскопом. Словно в проекции на стогектарном экране.
Мы уродливые тени-обломки человека, молибденовое отчаяние пустого сердца.
Manga blues, они сидят на террасе «Тюо Акатётин», под последними красными лампионами, печальные роботы, и рассказывают друг другу легенды.
Первая легенда – о человеке.
– Крылья у него были, словно бабочкин сон, – говорит Дагенскьёлл, а плечевой динамик у него чуть хрипит на свистящих согласных. – И пропеллеры, размытые в синие радуги. Dawntreader XII, весь из нанофибр и углеродных волокон, ангел, мантия, крест, – говорит Дагенскьёлл, а его нагрудный экран показывает раскопанные в кэше Гугля наброски и чертежи самолета. – Размах крыльев: 78 метров. Масса: 1,64 тонны. Он только-только прошел презентацию, стоял в ангаре в аэропорту Даллас, и когда в обратное полушарие ударил луч смерти, им хватило времени, чтобы погрузиться с семьями, припасами, оборудованием. Взлетели они с многочасовым опережением Меридиана. Земля вращается со
– МЕЛАНХОЛИЯ – КОРОЛЬ.
СТАРОСТЬ
АКСОЛОТЛЯ
скоростью 1674 километра в час, но это на экваторе. Dawntreader не способен на скорость большую, чем 300 километров в час, а потому, чтобы сохранять дистанцию с Меридианом Смерти, им пришлось держаться выше восьмидесятой параллели. Изо всех солнечных самолетов лишь Dawntreader был на такое способен. – Теперь Дагенскьёлл высвечивает структуру фотоэлектрических звеньев, покрывающих крылья и корпус аэроплана, на снимках те и вправду по-бабочкиному переливаются на солнце. – При втором обороте они уже летели над Землей, выжженной от любой органической жизни до нуля, на их радиопризывы отвечали лишь машины, автоматические системы аэропортов и армии. Когда через сто семьдесят семь часов Луч погас, об этом они смогли узнать тоже лишь по информации, отсылаемой автоматами из другого полушария. Не установили они контакта ни с одним трансформером, не вошли в сеть. Продолжали полет. На борту Dawntreader’а шли голосования: приземляться или нет? Приземлиться на малый срок, пополнить припасы и лететь дальше или подождать и убедиться, что Луч и вправду погас? В конце концов, они разделились, через пару недель некоторым из них это надоело, сели они где-то на севере Гренландии, на полосе подле поселений на льду, погрузили воду и пищу, высадили тех, кто был против, – и снова взлетели. – Теперь Дагенскьёлл поднимает одну из четырех своих скелетно-мозаичных рук и тычет в зенит беззвездного неба Токио. – Они все еще летят, кружат там над нами на трансокеанических высотах.
И теперь уже все уверены, что это легенда.
Гжесь засел у самого края террасы, его реквизит сентиментальности – банка пива, «будвайзер», покрытая крикливыми знаками катаканы, а когда эту банку ставишь вертикально на столе, она принимается клониться и изгибаться, будто танцовщица с обручем. Гжесь держит банку неподвижно в килоджоульной хватке Стар Трупера.
Мы все – гаджеты, – думает он. Вдали, на высоте сороковых этажей, ветер дергает оборванный кабель, то и дело на темный Токио сыплются фонтаны электрических искр. Гжесь на миг задумывается, сколько тока в те мгновения вытекает из королевских электростанций. Потом он думает об искусственных огнях и спецэффектах Голливуда. Ветер холоден, но металл не ощущает ветра. Металл не ощущает ничего.
Так он проводит вечера, так проводит ночи.
Чужак в чужом краю. Тем паче, что среди трансформеров нет ни одного японца, всю Японию срезало сразу, в миг удара Луча; в момент Ноль Азия находилась в полушарии смерти.
– Anyway.
Вторая – легенда о рае.
– Им удалось. Они это сделали. На серверах одного из больших университетов в Калифорнии, используя готовые сканы, они создали целый мир по ту сторону Анканни Валли. По крайней мере: дом, сад, тела. И создали стопроцентно точный фильтр, такой, что ты можешь наконец-то непосредственно подключаться к сети, mind-to-mech и даже mind-to-mind, и никакой мальвар не разнесет тебе память и не заразит сознание. И они там логинятся, там, по ту сторону, у них там снова организмы, мягкие, теплые, влажные, чудесно телесные в прикосновении, у них снова есть прикосновение, есть обоняние, вкус, – Дагенскьёлл набирает разгон, а угловатые роботы, толпящиеся вокруг в заслушавшемся кругу, грудятся еще сильнее, наклоняются, высовывают языки-микрофоны, усы-сканеры. – Они обладают вкусом, и пьют, и едят, – он поднимает рюмку водки, и вокруг разносится протяжный стон, кррршааахррр, шум динамиков и микрофонов, а может вздохи стыдливой машинерии, – и пьют, пьют, и спят, даже если не видят сны, и ходят по траве, и греются на солнце – (...)
Черный мех-медикус рычит Дагенскьёллу из перепрограммированного динамика прямо в лобовой экран:
– НО ГДЕ! ГДЕ ОНО!
– Калифорния, House of the Rising Sun.
Легенда, легенда слишком красивая, чтобы быть правдой.
Тем временем к Гжесю подсаживается Джонни. Джонни раздолбал своего завидного меха-Терминатора и теперь ходит в таком же сексботе, что и большинство трансформеров в Японии: версия женская, лицо из кинолент, Гейша V или VI.
– Кое-кто тебя ищет.
– Кто?
Джонни высвечивает фотку робота, раскрашенного в желто-черные полосы, с крупными плечевыми пластинами.
– Впервые вижу, какой-то сборняк из вторсырья, – удивляется Гжесь. – Почему не послал мэйл? (...)
В Японии – резиденции почти всех союзов. Лишь здесь в их распоряжении такое богатство гуманоидных роботов. В которых трансформеры снова, пусть отчасти, пусть условно и в металле, могут почувствовать себя живыми и в живом мире. (...)
Третья легенда – о Злом Боге.
– ...и тогда он нажал RESET, и все, что жило, начало умирать...
Гжесь прикасается кончиком пальца-манипулятора к банке и смотрит, как «будвайзер» перед ним колышется влево-вправо. Мех может замереть как никто из живых организмов, движение – то, что придает меху жизнь. Робот, который не работает – просто куча железа, не больше. Гжесь и Джонни, застывши так каменно, смотрят на танцующую банку. На большом экране вверху сияет миллионами огней ночной город «Blade Runner’a» – истинная феерия на фоне мрачного Токио ПостАпо.
Перевод Сергея Легезы