Адам Загаевский

Поэт беседует с философом

Дух и компьютер

Писать на компьютере. Что в этом нового? Писать гусиным пером, вечным, авторучкой… Первые пишущие машинки: огромные черные динозавры с золотыми надписями, служащие теперь украшением ресторанов или банковских интерьеров. Мое знакомство с пишущей машинкой: ею часто пользовался отец, инженер, профессор Политехнического института. Работая над книгой (из области техники) или учебником, он обращался за помощью к маме, которая кропотливо перепечатывала совершенно непонятный текст. Я любил смотреть на нее в эти моменты – сосредоточенная, в очках, она становилась каким-то другим человеком. Правда, математические формулы, мудреные, точно расшифровка ДНК, отец вписывал потом сам, от руки.
Мне кажется, писатели делятся на тех, кто свой почерк любит, и тех, кто его терпеть не может (а также на тех, кто пишет красиво, и тех, кто пишет как курица лапой, – это не всегда совпадает). Во всяком случае, мне мой почерк никогда не нравился. В результате, а может, наоборот (не знаю, что здесь причина, а что – следствие), я никогда не был горячим сторонником физического акта письма, заполнения бумаги черной или синей змейкой букв. «Бумагомарательство» – как выражаются французы и как говаривал Ежи Стемповский, выдающийся эссеист, – не доставляло мне наслаждения. Открытие же отцовской пишущей машинки оказалось событием эпохальным. Время от времени отец разрешал мне учиться на ней печатать. Сначала получалось так себе, я пользовался только одним пальцем, потом – двумя. Нередко металлические направляющие шрифта цеплялись друг за друга, застревали, мне приходилось выручать их из этих маленьких аварий. И все же пишущая машинка казалась чудом техники: система рычагов, шестеренок, а более всего, пожалуй, валик, покрытый гладкой черной субстанцией, воплощавшей кроткую пассивность, принятие на себя ударов молоточков, валик, послушно вращающийся и принуждающий к такой же покорности лист бумаги – все это будило во мне величайшее восхищение. Вот чего добилось человечество на своем пути к механическому прогрессу, медленно накапливавшемуся на протяжении веков. И наконец в конце XIX века родилась эта великолепная машинка. Сухой перестук ударяющих по валику молоточков относился к числу звуков благородных и ритмичных. Собственно, я и сегодня убежден (хотя, пожалуй, никаких реальных оснований для этого нет), что пишущая машинка – механизм более сложный, чем компьютер. Ее безупречное поведение… Звоночек, раздававшийся, когда ты приближался к правому полю – словно едешь на санках, зимой. Блестящие никелированные рычаги… Едва ощутимый запах машинного масла… Мешало только одно: необходимость постоянно чистить буквы, в которых собиралась липнущая к черным чернилам пыль.
Вскоре после того, как я более-менее овладел пишущей машинкой, меня ожидало следующее открытие: передо мной предстала не анемичная змейка моего неуклюжего почерка, а ровные – округлые или остроконечные – буквы, стоявшие в идеальном порядке, не наступавшие друг другу на пятки, державшиеся друг от друга на равных расстояниях, словно почетный караул какой-нибудь маленькой державы. Те буковки – я любил их все – являли собой шедевр графики; это была уже почти книга, печатный текст. Таким образом пишущая машинка служила мостиком между душой и внешним миром, между глубоко личным и публичным, причем происходило это молниеносно, тотчас, без посредства редакторов, издательств, литературных агентов.
Служит ли подобным мостиком компьютер? Да, конечно. Парадоксально, но поначалу меня раздражала его беззвучность. Она оказалась благословением для тех, кто работает ночами; один мой друг еще много лет назад был вынужден перебраться за компьютер, поскольку парижские соседи заявили протест: шум не давал им спать.
Грохот пишущей машинки оповещал всех окружающих, что здесь происходит нечто важное: высвобождается, материализуясь на белом листе, энергия нашей внутренней жизни. Канонада молоточков, лупивших по бумаге, была победным салютом, рождение новой фразы (так как я часто писал прямо на машинке, даже стихи – и только первый вариант записывал пером, карандашом или авторучкой) сопровождалось выстрелами, чуть ли не фейерверком. Теперь, когда у меня есть компьютер, я поступаю точно так же: набросок стихотворения рождается в блокноте или на листке бумаги, и лишь потом переносится на экран. А компьютер с его деликатностью – безмолвен или почти безмолвен. Мы слышим тихое пощелкивание клавиатуры, но как правило – только если работает другой человек. В библиотеке или тихом кафе (если существуют еще тихие кафе) нас будет раздражать морзянка чужой клавиатуры, но никак не нашей собственной. Она нам никогда не мешает. Раз уж мы ничего не имели против маршевых ритмов «ремингтона» или «оливетти»… Возвращаясь к методам работы: только прозу – эссе – я обычно с самого начала пишу на компьютере. Хотя почти всегда пользуюсь еще и заметками, сделанными в одной из тех маленьких тетрадок, без которых я не выхожу на улицу. Но только что придуманные слова появляются на бело-голубом экране моего ноутбука.
Насколько это важно? Меняется ли что-то в самой природе творчества, если вместо гусиного пера мы используем компьютер? Для того, кто пережил в юности любовь к пишущей машинке, – безусловно в гораздо меньшей степени, чем для того, кто начинал с пера, писал сперва от руки. Обычно считается, что для литературы изобретение компьютера означает рост производства при ухудшении качества, многословие, излишнюю легкость творческого процесса. Так ли это? Быть может, я плохой наблюдатель, но мне кажется, что в моем случае ничего подобного не происходит. Немые дни или недели, когда ничего не удается написать, столь же немы теперь – когда меня ждет мой ноутбук, как были раньше, когда на столе стояла пишущая машинка, а рядом с ней лежали перо, ручка, карандаш и блокнот. Дни хорошие или отличные не стали лучше. Дни средние – столь же посредственны, как прежде. Мало что изменилось. Гомеровские поэмы хранились в человеческой памяти. Столетиями старательно затачивались гусиные перья. Изобретение вечного пера возмутило консерваторов. Пишущая машинка казалась одной из жутких «американских» инноваций. Из созданной Карло Корино великолепной биографии Роберта Музиля я узнал, что автор «Человека без свойств», «был убежден: гусиным пером по-немецки писать было лучше, чем стальным, а стальным – лучше, чем вечным». Какое счастье, что даже с великими писателями можно не соглашаться.
Компьютер, который писатели, как известно, используют вместо пишущей машинки, игнорируя гигантские возможности этого необыкновенного аппарата – облегчил жизнь авторам, особенно тем, которые вечно теряли бумаги, рукописи и мысли. Стало легче путешествовать, ведь компьютер – хранитель огромного личного архива. Труднее стало архивистам, но об этом пусть беспокоятся они да полицейские. Портит ли компьютер язык, обедняет ли синтаксис и интеллект? Не думаю. Процесс обеднения синтаксиса и интеллекта начался гораздо раньше, даже до популярности лаконичной прозы Хемингуэя, – как утверждает Поль Клодель, еще при Людовике Филиппе во Франции. Не позже эпохи Возрождения.
Человеческий дух, незримый, неуловимый и неодолимый одновременно, вынужден работать с разными материалами и технологиями и прекрасно адаптируется к их постоянной эволюции. Раз ему по силам управиться с нашим – столь ненадежным – телом, с пальцами, старостью, болезнями, ревматизмом и неврозом, раз он засыпает вечером и просыпается утром, а во сне блуждает неведомо где – с какой стати он будет страшиться компьютера?